Следующие два дня я почти не выходил из домашнего кабинета. Сначала хотел выбросить оттуда все, к чему прикасалась Марьяна, но вскоре понял: ее след в этом доме был везде. На расставленных папках, на пледе у кресла, на чашках, на привычке оставлять карандаш возле телефона. Я закрыл дверь и работал среди этого чужого уюта, как в осажденной крепости.
Когда первая горячая ярость начала остывать, на ее место пришел сухой расчет. Нужно было понять, как юридически и финансово разорвать связь с женой, как вывести Юрия из компании и при этом не обрушить «Вершина-Буд». На фирме держались крупные подряды, обязательства перед рабочими, договоры с поставщиками и репутация, которую мы строили годами. Я сидел над бумагами, но строки прыгали перед глазами.
Я открывал таблицы, выписывал доли, смотрел уставные документы, но каждый раз натыкался не на цифры, а на человеческие лица: бригадиры, мастера, бухгалтеры, водители, люди, для которых наша фирма была не абстрактным активом, а зарплатой, кредитами, семьями, спокойным завтра. Разрушить все одним импульсивным решением было бы так же безответственно, как сорвать несущую стену, не проверив перекрытия. Даже в состоянии личного краха я понимал, что не имею права превратить свою боль в катастрофу для сотен людей.
Марьяна крутилась возле двери, как виноватая тень. То приносила чай, то спрашивала, не нужна ли аптечка, то тихо стучала и шептала:
— Данило, мы можем пройти через это. Я виновата, но я люблю тебя. Юрия надо вычеркнуть. Наш дом еще можно спасти.
Глаза у нее были опухшие, голос надломленный, лицо изможденное. В своей раненой гордости я почти поверил, что передо мной женщина, совершившая страшную ошибку и теперь искренне раскаивающаяся. Мне хотелось хоть какую-то версию, где она не чудовище, а слабый человек, попавший в грязную ситуацию.
В среду ближе к вечеру позвонила Вера. Ее голос отличался от того, каким она говорила при первой встрече: жесткий, собранный, без малейшей мягкости.
— Данило Романович, мои люди за двое суток нашли материал, который вы должны услышать лично.
Я устало сказал, что все уже понял. Что Марьяна призналась, Юрий фактически не отрицал, а дальше мне нужны только документы для суда.
— Вы ничего не поняли, — отрезала Вера. — И сделали именно то, чего от вас ждали. Приезжайте в агентство. В течение часа.
Я хотел возмутиться, но в ее тоне было что-то такое, что не оставляло места спору. Уже через час я снова сидел в стерильно аккуратном кабинете «Контура». На столе не было ни фотографий слежки, ни толстых папок. Только ноутбук, наушники и спокойное лицо Веры.
— Наденьте, — сказала она. — Запись сделана сегодня днем в загородном доме Романа, родного брата вашей супруги.
Имя Романа заставило меня насторожиться. Я взял наушники. Сначала в них послышался шорох, затем треск, а потом — смех Марьяны. Не тот домашний и теплый, к которому я привык за восемнадцать лет, а злой, торжествующий, чужой.
— Клим, твой план «Б» сработал идеально, — говорила она. — Данило размазал Юрия, устроил драку прямо у него дома и выкинул из жизни. Он поверил в историю про насилие и Юрия. Скоро этот бедный дурак останется без всего, а мы заберем фирму.
Запись оборвалась. Я снял наушники медленно, словно после удара. И вместе с ужасом пришла странная ясность. Юрия подставили так же, как меня. Нас столкнули лбами, чтобы моими руками убрать главный технический мозг компании. Все было продумано до мелочей: врачебный диагноз должен был толкнуть меня к допросу, Марьянина легенда — направить ярость на друга, его растерянность — подтвердить вину. Они знали, как я реагирую на предательство, знали мою биографию, мой страх потерять семью и мою безусловную веру в мужскую дружбу. В тот момент гнев перестал быть пожаром и превратился в холодный инструмент…
