Из агентства я вышел другим человеком. Небо над городом висело низко, воздух пах мокрым асфальтом, но в голове впервые за несколько дней появился порядок. Самое тяжелое нужно было исправить сразу — ту несправедливость, которую я совершил в доме Юрия. Я сел за руль и поехал к нему, чувствуя, как вина становится тяжелее с каждым километром.
На этот раз я не бил в дверь. Нажал звонок и ждал. Долго. Наконец створка приоткрылась. Юрий стоял на пороге сгорбившись, держась рукой за косяк. Под глазом расплывался темный синяк, губа распухла. Во взгляде была усталость человека, который готовится получить новый удар.
— Прости, — сказал я сразу. — Если сможешь. Я пришел не ругаться. Нам нужно поговорить.
Эти слова дались труднее любого делового признания. Я привык отвечать за ошибки в проектах, исправлять сорванные сроки, платить неустойки, но здесь речь шла не о деньгах. Я ударил человека, который сам был жертвой, и собирался уничтожить его имя. Юрий смотрел настороженно, не веря, что ночной визит может начаться с извинения. Я понимал: одного «прости» мало. Впереди придется доказать делом, что я вернулся не из слабости, а из правды.
Он отступил, все еще не понимая. Мы прошли на кухню. На столе стояла другая, уже остывшая кружка. Я положил телефон на клеенку и включил запись. Смех Марьяны, слова о плане «Б», о «бедном дураке», о том, что мы оба сыграли их сцену. По мере того как звучал ее голос, лицо Юрия менялось: недоверие, шок, потом такое облегчение, что у него задрожали плечи.
Он закрыл лицо ладонью и долго молчал.
— Ты даже не представляешь, — выдохнул он наконец, — что ты сейчас сделал. Я эти дни думал, что действительно стал мерзавцем. Что совершил что-то непоправимое и не помню. Я боялся смотреть в зеркало.
Потом он рассказал все, что сохранила память о корпоративе. Марьяна весь вечер держалась рядом, была особенно ласкова, приносила ему сладкий коктейль, уверяла, что это редкий напиток, который она сама выбрала. После нескольких глотков у него поплыло перед глазами. Это было не обычное опьянение: мысли вязли, тело становилось ватным, голос будто уходил куда-то в сторону. Дальше — провал. Утром он очнулся в чужом номере, раздетый, рядом с Марьяной. Она сразу устроила истерику, обвиняла его, говорила, что если Данило узнает, он не переживет, угрожала официальным заявлением и требовала молчать.
Юрий признался, что пытался восстановить хоть какую-то последовательность: коридор отеля, музыку из банкетного зала, чей-то смех, запах сладкого алкоголя. Но все распадалось на мутные пятна. Марьяна не давала ему времени прийти в себя. Плакала, кричала, прикрывалась простыней, называла его чудовищем и повторяла, что одним заявлением уничтожит и его, и меня, и компанию. Он был так раздавлен стыдом и страхом, что принял ее версию почти без сопротивления. Теперь я слушал его и понимал, насколько точно они рассчитали состояние человека, очнувшегося без памяти рядом с чужой женой.
Юрий говорил тихо, не пытаясь себя приукрасить. В каждой фразе слышался стыд человека, которого заставили поверить в чужую версию собственной вины. Я слушал и чувствовал, как злость на него превращается в глубокую, мучительную вину перед братом, которого я предал первым.
Мы просидели на кухне до серого предрассветного света. Нужно было не просто помириться. Нужно было заставить Марьяну и ее невидимого Клима поверить, что их план удался. Юрий первым произнес то, что уже крутилось у меня в голове:
— Мы должны сыграть дальше. Пусть думают, что я уничтожен, а ты ослеп от злости.
Я крепко пожал ему руку.
— Завтра в офисе устроим такую сцену, что Марьяна будет уверена: мы окончательно разорвали друг друга…
