— Вставай, едь и возвращай мою вещь на место, — произнесла я, глядя ему в лицо. — Сейчас. Иначе завтра я отвезу Олесе твои зимние ботинки. Ей ходить тяжело, пусть в них по квартире марширует.
Тарас шумно дышал, рассуждал о милосердии, семейной поддержке и женской мягкости, но за отпаривателем всё-таки поехал. После этого последовала попытка вынести часть моей посуды, потому что у Олеси, видите ли, не в чем варить суп. Потом он оформил доставку каких-то огромных баулов с детскими вещами на мой адрес: сестра скупала их с рук по всему городу на деньги брата, а курьеры не хотели бесплатно тащить тяжести на верхний этаж старого дома без лифта.
Каждый раз я останавливала эти набеги без крика и театральных сцен. Просто закрывала доступ к тому, что принадлежало мне. Моя квартира не была складом, перевалочной базой и пунктом временной раздачи благ для взрослой женщины, которая привыкла принимать чужую помощь как естественное дыхание.
Тарас обижался, хлопал дверцами, уходил разговаривать по телефону в коридор и возвращался с лицом недооценённого праведника. А потом вдруг переменился. Стал покладистым, даже ласковым. Называл меня хозяюшкой, готовил завтрак, не заводил разговоров об Олесе и больше ничего не выносил из дома.
Вот только я давно не верила во внезапное исцеление от наглости. Если человек, которому несколько раз ударили по рукам за попытку стащить мелочь, вдруг начинает улыбаться, значит, он уже успел унести что-то крупное…
