Выбора у меня не было. Спорить было бессмысленно, поэтому я лишь произнесла, что поняла условия Рахима.
В его доме мне отвели место служанки. Я разводила огонь, готовила, стирала и убирала. Когда люди Рахима возвращались ранеными, он приказывал мне помочь.
Инструментов и лекарств почти не было. Я промывала раны, останавливала кровь, накладывала повязки — делала все, чему научилась в больнице. Профессиональные навыки оказались единственной неотнятой частью прежней жизни.
По ночам приходил Рахим. Я больше не защищалась: любой протест мог стоить жизни, а тело вопреки всему цеплялось за нее. Желание выжить оказалось сильнее страха и унижения.
Кроме меня, в доме жили две жены Рахима, обе афганки. Одна была старше меня, другая — моложе. Они встречали меня тяжелыми взглядами, бросали вслед слова на пушту и иногда плевали под ноги. Перевода не требовалось: для них я оставалась чужой, нечистой и неверной.
Однажды младшая жена плеснула мне в лицо кипятком. Кожа на щеке покрылась пузырями. Рахим избил ее не из жалости: он не позволял другим портить свою собственность.
Ожог я обрабатывала сама, насколько позволяли скудные средства. Рана постепенно затянулась, а на щеке остался след, который и спустя годы напоминал о том доме всякий раз, когда я смотрелась в зеркало.
Прошел год, возможно, два. Счет времени рассыпался. Я вставала, работала, ела и ложилась спать. Раненых лечила, появление Рахима терпела. Другого содержания у жизни не осталось.
О доме я старалась не думать. Мать, Богдан, родной город и больничные коридоры причиняли боль. Все это казалось эпизодами чужой судьбы.
Чтобы не потерять рассудок, я вспоминала школьные стихи и наедине произносила знакомые строки. Собственный голос звучал непривычно, но подтверждал: я еще человек и прежде была другой.
Иногда Рахим разговаривал со мной. Он рассуждал о войне, делился планами и уверял, что иностранные войска скоро покинут Афганистан, после чего страна станет свободной. Я не спорила и не выражала согласия — просто ждала, пока он закончит.
Однажды он неожиданно спросил, хочу ли я домой. Я промолчала, решив, что это очередное издевательство. Рахим повторил вопрос, и тогда я коротко ответила:
— Хочу.
Он кивнул и велел мне быть хорошей. Я не знала, было ли это обещанием, и продолжала работать, повиноваться, не сопротивляться.
Надежда уже исчезла, отчаяние тоже стало глухим. На третьем или четвертом году плена, вероятно в 1983-м или 1984-м, я поняла, что беременна.
Сначала тошноту и слабость принимала за очередную болезнь. Задержка тоже не сразу показалась важной. Сомнений не осталось лишь тогда, когда начал округляться живот.
Вместо радости пришел ужас. Роды здесь, без помощи и нормальных условий, казались почти неизбежной дорогой к смерти. Изменить что-либо я не могла.
Рахим известие встретил с довольством. Сын, по его словам, стал бы добрым знаком, но и дочь он согласился принять. Через некоторое время он привез пожилую местную повитуху, знавшую только пушту.
Старуха осмотрела меня, пробормотала несколько слов и ушла. Беременность давалась тяжело: пищи не хватало, слабость усиливалась, но от работы меня не освобождали. Я исполняла обязанности почти до начала схваток.
С началом схваток меня заперли с повитухой в тесной комнате. Роды на грязной ткани, расстеленной на полу, длились двадцать часов. Я кричала и молила о смерти, пока старуха что-то приговаривала и надавливала мне на живот.
В какой-то момент сознание погасло. Очнулась я от пронзительного плача. Повитуха положила мне на грудь завернутого мальчика — крошечного, сморщенного, еще испачканного кровью.
Я смотрела на него и не ощущала ни радости, ни нежности, ни связи. Внутри сохранялась та же пустота. Вошедший Рахим улыбнулся и объявил, что сына будут звать Самиром.
Он унес ребенка, а меня оставил на полу, обессиленную и истекавшую кровью. После этого Самира мне показывали лишь изредка…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇
