Самира растила старшая жена Рахима, а меня держали подальше. Рахим объяснил: неверная мать испортит сына, которому предстоит вырасти мусульманином и настоящим моджахедом.
Я не возражала. Самир воспринимался чужим ребенком, неразрывно связанным с моим пленом и пережитым насилием. Любить его я не умела и материнской близости не чувствовала.
Иногда Рахим все же приносил мальчика, если хотел убедиться, что тот здоров. Тогда я осматривала Самира спокойно и отстраненно, как любого пациента. Этого Рахиму было достаточно.
Самир подрастал, годы шли. Я замечала его во дворе или на руках у старшей жены. Он не знал, кем я ему прихожусь; для него я была одной из женщин в доме. Это не вызывало во мне никаких чувств.
Примерно в 1986-м или 1987-м война начала меняться. Все чаще говорили о выводе иностранных войск. Раненых привозили реже, зато громче обсуждали близкую победу.
Рахим оживился и повторял, что скоро придет мир, поскольку Аллах на их стороне. Для меня эти перемены ничего не означали: мой собственный плен продолжался, каким бы ни оказался исход войны.
Минуло еще несколько лет. В один из дней Рахим вошел и без долгих объяснений объявил, что отпускает меня. По его словам, я хорошо служила и уже исполнила свой долг.
Заявлению о свободе я не поверила. Скорее ожидала, что меня продадут или убьют. Однако Рахим положил передо мной немного денег и афганские документы на чужое имя.
Утром меня собирались доставить к посольству в Кабуле. Перед отъездом я спросила о Самире. Рахим отрезал, что мальчик является его сыном, останется с ним и больше я ребенка не увижу. Я только кивнула: ни сожаления, ни боли не возникло…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇
