На следующий день меня усадили в грузовик. За окном сменялись горы, пыльные афганские поселения и вооруженные люди. Водитель молчал; я смотрела наружу, не чувствуя себя живой.
Машина остановилась неподалеку от посольства. Мне указали, куда идти, и уехали. Несколько минут я стояла посреди пустой улицы, сжимая документы незнакомой женщины, а потом заставила себя двинуться вперед.
В посольстве мне не поверили. Родная речь стала неповоротливой, слова приходилось искать. Афганская одежда, изможденное лицо и фальшивые бумаги усиливали подозрения: сотрудники решили, что я могу быть шпионкой.
Допросы продолжались несколько дней. Я называла настоящее имя, дату пленения, описывала места, где меня держали, рассказывала о Рахиме и Самире. На этот раз ничего не скрывала.
Офицеры долго молчали. Один сообщил, что официально я числюсь погибшей. Затем предупредил: впереди восстановление документов и многочисленные проверки. Я согласилась.
На родину меня отправили под конвоем в военном транспортном самолете. Я смотрела сквозь иллюминатор на облака и не могла принять простую мысль: путь домой действительно начался.
Но того дома, который хранился в памяти, уже не существовало. Сразу после прилета меня поместили в закрытый медицинский стационар, где обследовали и лечили. Истощение сопровождали туберкулез и малярия, а внутри я ощущала себя окончательно сломанной.
Врачи говорили осторожно, но я понимала: прежней не стану. Одновременно проверку вели сотрудники государственных и военных служб. Сотни раз они спрашивали, где я жила, кого видела, чем занималась.
Меня подозревали в сотрудничестве с теми, кто держал меня в плену. Ответы стали механическими, словно их произносил кто-то посторонний. От бесконечной усталости хотелось лечь, закрыть глаза и больше не вставать.
Через полгода проверку завершили. Личность подтвердили: перед ними действительно была Марина Петровна Ковальчук, медсестра, исчезнувшая в январе 1981 года и со временем официально внесенная в списки погибших. Я вернулась, но агентом не являлась — лишь пережила плен.
Мне восстановили документы, выдали официальную справку и выписали из стационара. Разрешение ехать домой прозвучало почти буднично. В родной город я прибыла в марте 1991 года, почти через одиннадцать лет после отъезда…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇
