Улица и дом остались на прежнем месте, но выглядели чужими. Дверь открыла мать. Она посмотрела на меня без узнавания и спросила, что мне нужно.
— Мама, это я, — сказала я.
Она закричала и позвала мужа — незнакомого мне человека. Тот вышел в прихожую и спросил, что происходит. Я повторила, что я Марина, ее дочь.
Мать заплакала, уверяя, что Марина умерла, а стоящая перед ней женщина — самозванка. Отчим велел мне уйти. Тогда я вынула восстановленный паспорт и справку.
Мать держала справку дрожащими пальцами, читала и бледнела. Потом долго всматривалась в меня и прошептала: «Господи». Только тогда дверь открылась шире.
Мы сели на кухне пить чай. Мать продолжала смотреть на меня словно на вернувшегося мертвеца, отчим не вмешивался. Я сообщила лишь главное: попала в плен и сумела вернуться.
О Рахиме, Самире и пережитом я умолчала. На вопрос, где провела все эти годы, ответила одним словом: «В Афганистане».
Мать спросила, почему столько лет не было известий. В 1982 году она получила похоронку, оплакала дочь, а затем снова вышла замуж, не вынеся одиночества. Квартира теперь мне не принадлежала. Я сказала, что понимаю.
Мне позволили пожить несколько дней в бывшей комнате. Там уже обитал сын отчима, подросток, которого временно уложили на кухне. Мебель и обои сменились, и даже знакомые стены не возвращали ощущения дома.
Ночами я лежала на чужой кровати, смотрела в потолок и не могла уснуть. Через неделю собрала вещи и ушла.
Мать дала немного денег и подсказала адрес общежития. Я поселилась в комнате на троих вместе с двумя работницами завода. Они разглядывали меня с любопытством, однако расспросами не мучили.
Работу я искала долго. Медсестрой меня не брали без подтверждения квалификации и курсов после столь длительного перерыва. Денег на обучение не было, поэтому я устроилась школьной уборщицей.
Я мыла коридоры, классы и туалеты. Простая физическая работа не заставляла принимать решения или вспоминать, и именно это меня устраивало.
Поначалу страх сопровождал каждый шаг. Я вздрагивала от громких звуков и резких движений, сторонилась мужчин, цепенела от случайных прикосновений.
В темноте заснуть не получалось, поэтому свет горел всю ночь, вызывая недовольство соседок. Психиатр назначил таблетки, но они почти не помогали.
Сны повторялись: земляная яма, окровавленный снег, удерживающие меня руки. Я просыпалась с криком, мокрая от пота. Вскоре соседки потребовали, чтобы я нашла другое жилье.
Так я оказалась в подвале старого дома. Там водились крысы, зато рядом не было никого, кому мешали бы мои ночные крики.
В 1992 году привычный уклад окончательно рухнул. Все вокруг ждали перемен и начала новой жизни, но эти разговоры проходили мимо меня. Школу закрыли, и постоянной работы снова не стало.
Я бралась за случайные заработки: убирала помещения, мыла посуду в столовой. Полученных денег едва хватало на еду и подвал, большего мне тогда не требовалось.
Однажды на улице я встретила Богдана. Он располнел, заметно постарел и шел рядом с женой и дочерью. Увидев меня, остановился и долго всматривался, прежде чем произнести:
— Марина?
Я кивнула. Богдан сказал, что слышал о моей смерти. «Правильно слышал», — ответила я. Он растерялся, затем представил меня жене, назвав давней знакомой.
Женщина улыбнулась напряженно, девочка спряталась за ее юбкой. На вопрос Богдана о моей жизни я ответила, что все хорошо. Он пожелал беречь себя и поспешил уйти вместе с семьей.
Я осталась посреди улицы, вспоминая, как когда-то любила этого человека, выбирала с ним обои и спорила о цвете дивана. Теперь не осталось ни любви, ни обиды — лишь знакомая пустота.
Потом миновали 1993-й, 1994-й и 1995-й. Вокруг все продолжало меняться: привычные порядки исчезали, уступая место новым.
Я же не менялась: уходила на случайную работу, возвращалась, ела что придется и проваливалась в сон. Порой несколько глотков водки ненадолго приглушали кошмары. Но окончательно спиться я не могла — во мне держался инстинкт выживания.
Однажды в подвал спустился полицейский и сообщил, что здание готовят к сносу. На освобождение помещения он отвел мне месяц. Я спросила, куда теперь деваться, но мужчина только пожал плечами: это его не касалось.
Все имущество уместилось в одной сумке. В начале ноября я вышла на холодную улицу и направилась к вокзалу, надеясь переночевать в зале ожидания. Там я заметила пожилую женщину с тяжелыми мешками.
Она попросила сигарету. Я никогда не курила, но почему-то пошла к киоску, купила целую пачку и протянула ей. Так мы разговорились. Женщину звали Вера Михайловна. Раньше она преподавала в школе, потом похоронила мужа, а ее дети разъехались.
Вера Михайловна жила одна в ветхом бараке и как раз искала человека, с которым можно было бы делить квартплату. Я согласилась сразу. Выбирать мне все равно было не из чего.
Под одной крышей мы прожили три года. Она не выпытывала, откуда я пришла и почему вздрагиваю по ночам. Готовила, рассказывала о погоде, новостях и внуках. Я больше слушала, чем отвечала, но рядом с ней ощущала покой.
Однажды утром Вера Михайловна не поднялась с постели. Смерть пришла к ней во сне, спокойно и без мучений. Я вызвала скорую, а затем похоронила ее на деньги, которые она откладывала. После этого в бараке снова осталась только я.
В 2002 году я устроилась санитаркой в больницу, где когда-то работала медсестрой. Минуло больше двадцати лет, и никто меня не узнал. Работа была грязной и изнурительной, но знакомые коридоры стали для меня опорой.
Я перестилала постели, выносила утки, обмывала лежачих пациентов, драила палаты. Пахло хлоркой и лекарствами, за дверями звучали голоса. Этот ритм напоминал о времени, когда жизнь принадлежала мне.
Я работала молча, внимательно и без брезгливости. Врачи замечали мою сноровку, больные благодарили. Однажды старшая медсестра Олена Викторовна остановила меня у поста и сказала, что с такими руками мне следовало бы быть медсестрой, а не санитаркой. Я ответила коротко:
— Не судьба.
Она больше не расспрашивала. На ночных дежурствах я иногда видела перед собой прежнюю Марину — двадцатилетнюю, смешливую, полную планов. Та девушка осталась в 1981 году, в земляной яме посреди Афганистана.
В 2005 году позвонил отчим и сказал, что умерла мать. Я приехала на похороны и долго стояла у гроба. Ее лицо выглядело старым, непривычно мирным. Заплакать не получилось: внутри не нашлось ни слез, ни слов.
После похорон отчим вынес коробку, которую мать хранила много лет. Там лежали мои письма из Афганистана — пожелтевшие, стертые на сгибах. Первые написала восторженная девушка, радовавшаяся своей нужной работе. Последние состояли из коротких, сухих фраз.
Я перебирала листы и не могла признать собственный почерк. Казалось, эти слова выводила чужая рука. На самом дне обнаружился конверт от Богдана, отправленный матери в 1982 году, после получения похоронки.
Он писал, что не сумел меня удержать, винил себя и сожалел. Я сложила письма обратно и протянула коробку отчиму. Он удивился, но спорить не стал. Прошлое нельзя было вернуть, а хранить его на бумаге я не хотела…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇
