Теперь я снимаю комнату на окраине. Утром ухожу в больницу, вечером возвращаюсь и ложусь спать. Иногда захожу в церковь не молиться, а посидеть в тишине. Иногда еду к Вере Михайловне на кладбище и рассказываю о своих днях, словно она слышит.
Мне шестьдесят четыре. Я поседела, высохла, сутулюсь. Морщины избороздили лицо, на щеке белеет след давнего ожога, на кистях проступили вены, а к вечеру ноги становятся тяжелыми. Пенсии достаточно для еды и лекарств; других потребностей почти не осталось.
Иногда вспоминаю Самира. Сейчас ему должно быть около сорока. Я не знаю, жив ли он и рассказывал ли ему кто-нибудь о женщине, которая его родила. Скорее всего, меня нет в его памяти. В моей жизни он тоже так и не стал сыном.
Вспоминается и Рахим. Возможно, он пережил ту бесконечную войну, возможно, давно погиб. Для него я была вещью, которую можно использовать, а затем отпустить за ненадобностью. Другого места в его мире мне не отводилось.
По ночам Афганистан возвращается. Исчезают стены комнаты, и вокруг снова земляная яма, запертая дверь, чужие шаги. Тело помнит страх, боль и унижение лучше разума. Я кричу, но голос тонет в темноте.
Просыпаюсь мокрая от пота, с колотящимся сердцем. Поднимаюсь, пью воду, сажусь на кухне перед черным окном. За стеклом горят редкие фонари. Потом ложусь снова, потому что утром нужно идти на работу. Так один день присоединяется к другому.
Недавно в отделении появилась двадцатитрехлетняя медсестра Дарина. Она смеется, много говорит и напоминает прежнюю Марину. Дарина собирается выйти замуж, родить детей, потом поступить в институт. Я слушаю и киваю.
Я не рассказываю, как быстро будущее способно рассыпаться и как незаметно человек может потерять самого себя. Однажды Дарина спросила, были ли у меня дети. Я ответила, что не было.
— Совсем ни одного?
— Совсем.
Для меня это не ложь. Самир появился на свет от моего тела, но моим ребенком не стал. Между нами не возникло той связи, которую принято называть материнской, и обрести ее спустя десятилетия невозможно.
Мне важно не забыть, что когда-то существовала я сама. У меня были желания, планы, любимая работа, свой голос. Все оборвалось в яме. Позже я выбралась из нее телом, но часть меня навсегда осталась внизу.
Сочувствие не возвращает утраченное, а разговоры о силе ничего не объясняют. Я живу не потому, что сильнее других. Организм просто цепляется за следующий вдох. Прошлое поселилось в моей пустоте, снах и памяти, не знающей покоя.
Приближается зима. Снег уже укрыл улицы, мороз обжигает лицо, ветер пробирается под воротник старого пальто. По пути из больницы я задерживаюсь возле магазина. За стеклом мерцают гирлянды и блестит новогодняя мишура.
Внутри семьи выбирают подарки, дети бегают между полками. Когда-то я ждала праздника, покупала мандарины, украшала елку и верила в хорошее. Теперь за витриной идет жизнь, к которой я не принадлежу.
Никакого чуда я не жду. В моей комнате не будет елки — наступит обычный день, ничем не отличающийся от остальных. Я прохожу мимо освещенных домов, возвращаюсь к себе, снимаю пальто и ставлю чайник.
Чай остывает, пока за окном сгущается ночь. Потом я ложусь и закрываю глаза, заранее зная, что сны опять придут. Они приходили вчера и вернутся завтра.
Порой меня спрашивают, счастлива ли я. Ответа нет. Счастье и несчастье остались по другую сторону стекла, а мне достались дыхание, работа, еда и сон. Это и есть моя жизнь.
Многие не пережили той войны и плена. Я выжила, поэтому делаю то, что могу: поправляю подушки, убираю испарину со лба умирающих, позволяю испуганным пациентам сжимать мою ладонь. Возможно, смысл именно в этих малых действиях, а не в словах о счастье или победе.
Сегодня мне приснился другой сон. Я шла по улице своего детства в белом платье. Был теплый солнечный день, прохожие улыбались, а мне снова было двадцать. Я никуда не торопилась и просто чувствовала легкость каждого шага.
Навстречу вышел отец — здоровый, живой, таким, каким я помнила его до болезни. Он помахал мне рукой и позвал:
— Дочка, иди сюда.
Я подошла, и он обнял меня. От его одежды пахло домом.
— Все будет хорошо, — сказал отец.
Я открыла глаза в холодной темной комнате. Часы показывали четыре утра. Лежала неподвижно, смотрела в потолок, а по щекам впервые за долгие годы текли слезы.
Хорошо уже не будет, как обещал отец во сне. Я умылась, выпила воды и села у окна ждать рассвета. Пережитое не сделало меня мудрее или сильнее. Оно лишь навсегда изменило меня, оставив незаживающие раны и обломки памяти…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇
