Я вернулся в избу. Демид стоял у стола и аккуратно пересчитывал деньги из брезентового мешка. Старые мятые купюры, перевязанные нитками и тряпками, лежали кучками, каждая со своей чужой бедой. Старик не спешил. У него не было привычки обращаться с чужой надеждой грубо.
— Всё на месте, — сказал он наконец и туго завязал мешок. — Пора людям вернуть то, что они мне доверили.
События той ночи обросли слухами быстрее, чем сошёл первый наст. Деревенские видели машины полиции, видели связанных бандитов, но правда всё равно превратилась в легенду. Говорили, что Демид сначала проклял бригаду Бугая, а потом наслал лесную силу на самого Лиса. Кто-то уверял, будто ночью слышал вой не волчий и не собачий. Кто-то клялся, что над лесом стоял белый огонь. Никто не знал про засады, про расчёт, про холодную работу разведчика.
Я не спорил с этими рассказами и не поправлял Левко, когда тот в очередной раз приукрашивал увиденное у магазина. Правда иногда слишком проста, чтобы защитить людей. Скажи им, что всё сделал один бывший разведчик, — и найдётся другой вооружённый дурак, который решит проверить себя. А против истории о лесной каре спорить труднее. Она ложится в сердце, как старый запрет: не трогай чужое, не ходи туда, где тебя не ждут.
И пусть. Иногда легенда защищает лучше забора и замка. Для окрестных людей эта история стала доказательством, что есть место, где чужое доверие нельзя украсть без кары. Для городских бандитов — предупреждением. Лес вокруг Демидовой избы превратился в запретную землю — мёртвую зону, где исчезают люди и горят машины…
