Я вышел в ночь и растворился за стволом старой сосны в двух десятках шагов от калитки. Мороз обжигал лёгкие, но дыхание оставалось ровным. Я направлял пар вниз, в воротник, чтобы белое облачко не выдало место. В засаде тело должно становиться неподвижным, как камень, а мысли — холодными, как железо на морозе. Только периметр. Только звуки. Только ожидание.
Рёв двигателя разорвал тишину окончательно. Фары прорезали темноту двумя жёсткими лучами, выхватили рваные сени, чёрные окна и снег, исчерченный прежними следами. Внедорожник остановился точно там, где я ожидал. Двигатель стих. На мгновение мир снова замер, потом двери хлопнули одна за другой.
Их было четверо. Водитель — коренастый, в дутой куртке, суетливый, с руками, которые постоянно тянулись к поясу. Двое с заднего сиденья: высокий худой, прозванный Длинным, с обрезом в руках, и плотный бритый парень с пистолетом, блеснувшим в свете фар. Последним вышел Бугай. Дорогая дублёнка, меховая шапка, медленные движения человека, привыкшего, что перед ним расступаются. Он потянулся, хрустнул шеей и сплюнул в чистый снег.
Эти люди приехали не на бой. Они приехали, как приходят на рынок за уже оплаченным товаром. В городе их наглость работала: коммерсанты платили, работяги молчали, важные люди отводили глаза. Но здешний лес не знал их правил. Здесь они были не хозяевами положения, а просто тёплыми телами в холодной тьме…
— Эй, дед! — крикнул Бугай, и его хриплый голос прокатился над дворами. — Время кончилось. Выходи встречать гостей.
Изба молчала. Ветер прошёлся по еловым лапам и утих.
Бугай махнул рукой.
— Ломайте дверь. Если старый хрыч засел внутри, спалим вместе с хатой. Деньги всё равно найдём.
Длинный и Бритый двинулись к крыльцу вразвалку, переговариваясь и хихикая. Поднялись по ступеням — и остановились. На скамье у двери стояла пузатая мутная бутыль, заткнутая свёрнутой бумагой. Рядом на чистой тряпице лежали хлеб и толстый кусок сала.
— Бугай, глянь! — хохотнул Бритый. — Старик мировую выставил.
Главарь поднялся ближе, прищурился.
— Понял, что шутки закончились. Решил задобрить.
Длинный выдернул пробку, и в морозный воздух ударил густой запах самогона, трав и скрытой в сладковатом духе опасности.
— Крепкая, видать.
— Проверь, — лениво бросил Бугай. — Только не всё выжри.
Длинный приложился к горлышку жадно, сделал несколько глотков, крякнул и передал бутыль Бритому. Тот не стал отставать. Водитель тоже потянул руки, жалуясь на холод. Они пили, смеялись, жевали сало, довольные тем, что добыча сама начала стелиться перед ними. Бугай к бутылке не притронулся. То ли был умнее, то ли осторожность у него заменяла ум.
Я смотрел из тьмы и считал минуты. Демид говорил, что настой свалит крепкого мужика быстро, но до этого времени они ещё опасны. Нужно было менять расстановку сил, пока уверенность не успела превратиться в стрельбу.
— Хватит хлебать, — наконец бросил Бугай. — Дверь выносите. А ты, Длинный, обойди сзади. Вдруг дед через огород полезет.
Высокий недовольно выругался, перекинул обрез поудобнее и побрёл вдоль стены, проваливаясь в снег. Он шёл туда, где начинался задний двор и тёмная стена леса. Туда, где ждал я. На войне за такую ошибку — разделить группу ночью в чужом месте — платят сразу…
