Не желая признавать поражение, Инна приехала еще раз. Она собрала возле здания местной администрации тех, кто продолжал сомневаться, и кричала, будто эксперта подкупили, документы изготовили заново, а Марфа Остаповна одурманила половину деревни. Голос становился все громче, доводы — все бессвязнее. Инна уже не убеждала людей, а пыталась перекричать собственный страх.
Из толпы вышел дед Панас. Он негромко напомнил, что знал Оксану и ее мужа почти всю жизнь, видел обеих дочерей с младенчества и хорошо помнит их характеры. Олеся похожа на мать не только лицом: та же тихая настойчивость, та же неспособность пройти мимо чужой беды. В ком узнавать Инну, дед не знал. Ее родители не продали бы родного человека, не отняли бы ребенка и не погубили семейное дело ради земли.
Панас потребовал, чтобы она перестала прятаться за именами умерших. Вокруг стало тихо. Люди, еще минуту назад стоявшие близко, отступили от Инны, и в этом движении было больше осуждения, чем в крике. Она обвела лица взглядом, не нашла поддержки и пошла к машине. После того дня при всех в деревне Инна больше не появлялась.
Тем временем расследование набирало ход. Первым на серьезный допрос вызвали Руслана. Привычная ловкость исчезла, когда перед ним положили заключение эксперта, архивные документы и запись о попытке подкупить Максима. Руслан понял, что отрицание лишь увеличит его ответственность. Спасая себя, он начал перекладывать все на жену и подробно рассказал, как возник замысел.
По его словам, они решили избавиться от Олеси, чтобы беспрепятственно получить дом и землю. Через сомнительное брачное агентство нашли иностранца, которому требовалась зависимая молодая женщина. Инна и Руслан понимали, что семейной жизни там не будет, но скрыли это. После отъезда сестры они поддерживали связь с мужчиной и знали, что у Олеси забрали документы и не позволяют уйти.
Руслан признался и в том, что сообщение о смерти было выдумано. Никакой достоверной справки Инна не получала. Поминки понадобились, чтобы деревня перестала ждать Олесю, а поддельные дарственная и доверенность позволили оформить имущество. Подписи копировала Инна: еще с детства она умела имитировать почерк младшей сестры. Софию забрали не из заботы о здоровье. Ребенок должен был удерживать мать в покорности и одновременно помогал создать образ добродетельной тетки.
В показаниях всплывали те же детали, которые прежде казались разрозненными: торопливость при оформлении брака, свободный доступ Инны к бумагам сестры, уверенность, с которой она говорила о смерти, и готовность сразу обвинить вернувшуюся Олесю. Каждая часть подтверждала другую. Даже умение подражать почерку объясняло вывод эксперта, а даты разговоров совпадали с консульскими отметками. Следователю уже не приходилось выбирать между двумя семейными версиями — признание одного участника соединяло документы и рассказ потерпевшей.
Когда Олеся вернулась, супруги испугались разоблачения. Именно тогда появились заявление о самозванке, угрозы и попытки воздействовать на расследование. Показания Руслана совпадали с датами, документами и рассказом потерпевшей. Следствие получило связную картину, в которой каждое прежнее оправдание Инны превращалось в доказательство умысла. Человек, вместе с которым она строила схему, теперь сам шаг за шагом разрушал ее защиту…
