Солнце уже клонилось к горизонту, когда у дома остановилась черная блестящая машина. Для их тихой улицы она выглядела почти чужеродно: слишком гладкая, слишком дорогая, слишком уверенная. Олеся вышла на крыльцо и увидела, как из машины поспешно выходит женщина в строгом костюме. На экране телевизора она казалась недоступной и собранной, а сейчас ее лицо было мокрым от слез.
— Папа! — крикнула Марина Остаповна.
Остап Яковлевич, до этого сидевший у двери, поднялся не сразу, будто боялся поверить. Потом шагнул вперед, протянул руки, и дочь бросилась к нему. Они обнялись так крепко, словно пытались одним движением вернуть все потерянные годы.
— Мариночка… девочка моя, — повторял старик, гладя ее по волосам. — Я знал, что найду тебя. Знал…
— Папа, где же ты был? — Марина говорила сквозь рыдания, прижимаясь к нему. — Мы с мамой искали, спрашивали, писали куда только могли. Нам говорили разное, потом следы оборвались. Я думала… Господи, я боялась, что тебя уже нет.
Остап Яковлевич не отвечал связно. Он то просил прощения, то снова называл ее маленькой, то жаловался на туман в голове и таблетки. Олеся стояла в стороне, не вмешиваясь. Ей казалось, она присутствует при чем-то очень личном, почти священном. Радость за старика согревала, но под ней шевелилась грусть: еще один близкий человек уйдет из этого дома. Только на этот раз уход будет правильным, счастливым, необходимым.
Марина наконец обернулась к Олесе. В ее глазах оставались слезы, но взгляд был ясным и благодарным.
— Вы Олеся? — спросила она, подойдя ближе. — Я не знаю, какими словами можно отблагодарить вас. Вы впустили моего отца, когда он был один, растерян, беззащитен. Вы сделали то, что многие просто побоялись бы сделать.
Олеся смутилась и опустила глаза.
— Я не совершила ничего особенного. Он стоял под дождем. Я не могла закрыть дверь.
— В наше время это и есть особенное, — тихо сказала Марина. — Для нас это бесценно.
Она обняла Олесю порывисто, без светской осторожности, будто они давно знали друг друга. Потом достала из сумки плотный конверт и протянула ей.
— Пожалуйста, примите.
Олеся сразу отступила.
— Нет, что вы. Я не за деньги. Правда. Мне было бы неловко.
— Это не плата, — Марина вложила конверт ей в ладонь и накрыла сверху своими пальцами. — Это благодарность. Дар. Используйте эти средства для себя, для того, о чем давно думаете и не решаетесь. Я не смогу спокойно уехать, если вы откажетесь.
Олеся хотела возразить, но слова растаяли. В выражении Марины не было снисходительности. Только участие, уважение и такая искренняя признательность, что отказ показался бы обидой. Девушка кивнула, чувствуя, как к горлу подступает ком.
Марина помогла отцу сесть в машину, заботливо укрыла его пледом, еще раз вернулась к Олесе и крепко сжала ее руки.
— Мы не исчезнем, слышите? Вы теперь не чужой человек. Я позвоню. И вы звоните, если понадобится что угодно.
Олеся только кивнула. Машина медленно тронулась, блеснула лаком в последних лучах заката и скрылась за поворотом. Она стояла у калитки, пока дорога не опустела. Ветер трепал волосы, солнце окрашивало облака густым багрянцем, и в этой красоте было столько тихой печали, что хотелось плакать снова.
Но это были уже другие слезы. Не от предательства, не от страха, не от одиночества. Олеся плакала потому, что стала свидетелем чуда: отец и дочь, потерянные друг для друга, снова нашли дорогу навстречу. И, может быть, ее собственная жизнь тоже не закончилась на разбитом доверии, на пустом доме, на чужой жестокости. Может быть, судьба не только отнимает, но и возвращает — пусть иначе, не так, как ждешь.
Она вошла в дом и долго сидела за столом, держа конверт перед собой. Средства, подаренные Мариной, могли изменить многое. Олеся думала о своем давнем умении шить, о маленьком ателье, где никто не посмеет смотреть на нее как на добычу. Потом представляла город, учебу, новую профессию. Затем — старое здание детского дома, которое когда-то было ее миром, и детей, похожих на нее саму: настороженных, молчаливых, ждущих тепла. Мысли сменяли одна другую, не складываясь в решение, но впервые за долгое время будущее не пугало. Оно открывалось перед ней множеством дорог…
