Через два дня Ольга сама пришла к юристу. Без Дмитрия, без дорогого пальто, без резких духов. В сером свитере и с ненакрашенным лицом она выглядела старше своих лет. Марина на секунду вспомнила девочку, которая в детстве закрывала ее от злой соседской собаки и говорила: «Не бойся, я старшая».
— Я не буду устраивать цирк, — сказала Ольга, не поднимая глаз. — Но и в тюрьму не хочу. Виктор Мельник спокойно объяснил варианты: признание сокрытия документов, возврат части денег, письменный отказ от претензий на дом и отдельное объяснение по поводу сообщений о Лизе. Ничего мгновенного он не обещал.
Ольга достала конверт. В нем была фотография копии завещания. «Мама дала мне посмотреть, — сказала она. — Потом хотела оформить окончательно. Когда она попала в больницу, я забрала часть бумаг из дома. Думала, найду оригинал и уничтожу. Но не нашла».
Дмитрий в этот день не пришел, но передал через юриста еще одну выписку и короткую записку: «Я готов подтвердить платежи». Марина читала эти строчки без злорадства. Один человек испугался долгов, другой — позора, третий — собственной слабости, и все это едва не обернулось против ребенка.
— Почему Лиза? — спросила Марина. Ольга заплакала не сразу: сначала дернулся подбородок, потом слезы просто потекли по лицу. «Потому что за дом ты бы стояла, а за Лизу испугалась бы. Я убеждала себя, что никто ее не заберет, что я только заставлю тебя подписать согласие. Я была мерзкой».
Марина ждала, что после признания станет легче, но правда не лечила сразу — она только прекращала отравление. «Ты скажешь это письменно, — произнесла она. — И учительнице, если потребуется. И тем, кому писала про нашу семью». Ольга кивнула. Александр, сидевший у стены, тихо сказал: «И мне ты больше не будешь писать за спиной у Марины». Ольга ответила: «Не буду. Но ты сам отвечал». — «Знаю. За это я отвечу перед ней, не перед тобой». Марине впервые за много дней не захотелось отодвинуть стул дальше…
