Мужчина с перебитым носом ударил широко, нарочито красиво, как бьют тех, кто заранее записан в жертвы. Тарас не отступил. Он сместился из линии удара, вошёл внутрь движения и сократил расстояние так быстро, что Олеся успела увидеть лишь серую тень. Потом всё смешалось: глухой удар, короткая ругань, хруст грязи под ботинками, чужой всхлип, ещё один резкий звук — и внезапная тишина.
Она открыла глаза не сразу. Когда заставила себя посмотреть, трое мужчин уже не стояли. Первый лежал лицом в грязной луже, его руки были стянуты собственным ремнём. Второй, ещё минуту назад лениво играющий пистолетом, стоял на коленях у капота и прижимался лбом к мокрому металлу, трясясь так, что зубы стучали. Третий валялся в кювете, без сознания, но живой. Водитель сидел за рулём белый, с открытым ртом, не смея даже дотронуться до ключа.
Тарас держал отобранный пистолет низко, не размахивал им и не торжествовал. Дышал ровно, будто только что поднял тяжёлое ведро воды, а не переломил ход чужой охоты. В его лице не появилось ни радости, ни злобы. Только мрачное знание границы, через которую этим людям не следовало переступать. Олеся смотрела на него и не могла связать в одно целое сутулого лесника в старой куртке и человека, который двигался с пугающей, нечеловеческой точностью.
Тарас подошёл к водительской двери и распахнул её…
— Наружу. Ключи брось в кусты. Без резких движений.
Водитель подчинился мгновенно. Пальцы у него так дрожали, что ключи звякнули о порог, прежде чем он смог подхватить их и швырнуть в мокрый придорожный бурьян. Он что-то лепетал: что только возил, что его заставили, что он никого не трогал. Тарас не отвечал. Для него этот парень был не случайным шофёром, а звеном цепи, которая тянула Олесю к чужой подписи, чужой постели и чужой тюрьме. Он быстро проверил салон, забрал из бардачка пачку наличных и запасную обойму, убедился, что за внедорожником не идёт вторая машина, и вернулся к девушке.
Олеся стояла у сосны, держась за кору обеими руками. Она ещё не понимала, спаслась ли, или просто попала в новый, непонятный страх. Тарас снял с себя куртку и набросил ей на плечи. Движения у него были грубоватые, сухие, без мягких слов, но именно в этой сдержанности не было ни похоти, ни угрозы, ни расчёта. Он присел, осмотрел её разбитые ноги, разорвал подкладку куртки на полосы и перевязал колени.
— Идти сможешь?
Олеся кивнула. Она не была уверена, что выдержит даже первые шаги, но возвращаться в машину было страшнее любой боли.
— Тогда уходим в лес. Сейчас.
Он не объяснял лишнего. Обоим было ясно: когда люди Богдана доберутся до посёлка, поднимут всех. Это будет не законная погоня, не поиск беглянки, а травля — с машинами, собаками, кострами на просеках, чужими обещаниями и теми, кто умеет не задавать вопросов. Их будут искать не ради порядка, а ради восстановления оскорблённой власти. В такой охоте опасны не только вооружённые люди, но и случайные свидетели, готовые показать направление из страха или за пачку денег.
Два часа они пробирались через мокрый бурелом. Свадебное платье цеплялось за сучья, рвалось, тяжело липло к ногам, превращалось в серые грязные клочья. Под ногами хлюпала болотная вода, мох проваливался, корни скользили. Олеся почти не говорила: только иногда резко втягивала воздух, когда холодная жижа заливала ступню или ветка царапала щёку. Её шатало от усталости, голода и пережитого ужаса. Несколько раз она хотела опуститься прямо на мох, закрыть глаза и больше не вставать, но в памяти тут же возникали бетонные стены подвала, рука Богдана на её лице, запах сырости и белое платье, принесённое утром как приговор.
Тарас шёл впереди так, будто лес был написан для него невидимыми знаками. Он заводил их в ручьи, чтобы вода забирала запах, обходил открытые места, выбирал твёрдые корни вместо мягкого мха, где оставались бы следы. Иногда замирал, поднимая ладонь, и Олеся тоже останавливалась, стараясь даже дышать тише. Несколько раз он возвращался назад и веткой выправлял примятый мох, бросал листья поверх следов, уходил в сторону так резко, что девушка теряла всякое понимание, где дорога, где посёлок, где начало их пути. Над ними сходились мокрые кроны, ветер гонял низкие тучи, пахло прелой листвой, холодной водой и близким снегом.
К вечеру, когда лесной сумрак начал густеть между стволами, они вышли к старой избе, спрятанной в низине между лесистыми холмами. Маленький бревенчатый дом с низким окном и тяжёлой дверью выглядел не построенным, а оставленным самим лесом. Внутри пахло дымом, сушёными травами, железом и старым деревом.
Тарас растопил буржуйку. Огонь с сухим треском взялся за поленья, рыжие отсветы поползли по стенам, заставляя тени дрожать. Он достал для Олеси старые армейские брюки, фланелевую рубашку, шерстяные носки и отвернулся к чайнику, пока она снимала мокрое платье. На полке стояли банки с крупой, под потолком сушились пучки трав, в углу висела запасная одежда, и бедная мужская берлога показалась ей не грязной и тесной, а невероятно безопасной только потому, что здесь никто не запирал дверь снаружи.
Когда Олеся села у печи, укутавшись в колючее одеяло, напряжение последних дней сломалось. Она закрыла лицо руками и заплакала почти беззвучно. Так плачут не для жалости, а потому что тело больше не умеет держать страх внутри. Тарас поставил перед ней кружку крепкого чая, открыл банку тушёнки, нарезал хлеб и сел напротив. Он не торопил. Он знал: прежде чем человек сможет рассказать о боли, ему нужно снова почувствовать тепло, пищу, собственное дыхание и землю под ногами…
