Судебный процесс начался через три месяца. Зал был переполнен. Журналисты стояли у стен, потерпевшие заняли все скамьи, люди шептались и тут же замолкали, когда пристав просил тишины. Кравец сидел за стеклом без формы, в сером свитере. Он резко постарел, будто эти месяцы сняли с него кожу прежней наглости. Рядом был Бойко, опустивший лицо и прятавшийся от камер.
Когда вошёл отец Назар, зал притих сам собой. Он был в полном священническом облачении, но шёл той походкой, которой когда-то проходил строевые смотры. Его присутствие не давило, не пугало — оно вытесняло из зала мутный страх, к которому люди успели привыкнуть.
— Свидетель Середа, пройдите к трибуне, — сказал судья.
Показания длились четыре часа. Отец Назар не пропустил ни одного движения на трассе, ни одной угрозы, ни одного слова, которое имело значение. Он говорил спокойно, без мести, иногда делал паузу, чтобы судья успел уточнить формулировку, и снова возвращался к фактам. Каждая фраза ложилась в дело тяжёлым камнем.
Он рассказывал не только о себе. Он говорил о системе страха: о том, как люди переставали жаловаться, потому что жалобы исчезали; как форма превращалась из защиты в инструмент побора; как власть, оставшаяся без совести, начинает требовать от слабого не уважения, а покорности. В его словах не было красивой злости. Была сухая точность человека, который понимал: если перепутать эмоцию с фактом, виновные снова спрячутся в тумане.
В зале кто-то плакал, кто-то сжимал кулаки, узнавая в чужих словах собственную дорогу, собственный унизительный разговор, собственную подпись под бумагой, которую пришлось поставить из страха. Даже те, кто пришёл просто посмотреть, постепенно переставали шептаться: слишком ясно становилось, что это дело касается не одного священника и не одной остановки.
Адвокат Кравца попытался усмехнуться:
— Скажите, свидетель, не кажется ли вам, что для мирного служителя церкви вы слишком жёстко задерживали молодых людей ночью у храма?
Середа посмотрел на него ровно.
— Зло должно встречать сопротивление. Если закон не успел защитить стены храма, их защищает тот, кто в нём служит. Мои руки чисты перед Богом. А ваши подзащитные испачкали свои души задолго до встречи со мной.
Приговор был суровым. Кравец получил двенадцать лет заключения. Бойко — пятнадцать. Имущество, добытое преступным путём, конфисковали и направили на возмещение ущерба пострадавшим. Это была победа, но отец Назар не чувствовал торжества. Победа над гнилью редко пахнет праздником. Чаще она похожа на тяжёлую уборку после долгой болезни…
