После этих слов отец Назар повернулся и ушёл обратно за ворота. Журналисты ещё долго шумели снаружи, но он больше не вышел. Ему хотелось тишины, обычного храмового дня, запаха воска и старого дерева. Но день не собирался возвращать ему покой.
К вечеру у храма остановилась дорогая машина. Из неё вышла женщина в тёмном платке. Глаза у неё были красными от слёз, движения — рваными, будто она держалась на одном отчаянии. Это была жена Кравца и дочь Бойко. Она почти бегом поднялась к калитке и упала на колени перед священником, когда тот вышел закрывать ворота.
— Пощадите их! — закричала она. — Заберите показания. У отца сердце, мужа в тюрьме убьют. Мы всё вернём. Все деньги вернём, только остановите это.
Середа остановился. Перед ним стояла женщина, которая, возможно, ещё недавно не замечала тех, у кого её семья отнимала последнее. Дорогие туфли уже испачкались пылью, пальцы судорожно цеплялись за край платка, взгляд метался между его лицом и крестом над воротами. В её голосе слышалась не только боль, но и привычка требовать, будто беда, настигшая её дом, обязана была остановиться перед фамилией отца.
— Деньги нельзя просто вернуть, — сказал он. — Как вы вернёте здоровье человеку, который остался без средств на лечение? Как вернёте спокойствие водителю, которого годами пугали на дороге? Как вернёте веру тем, кто понял, что жалоба исчезает быстрее, чем её успевают прочесть?
— Мы же люди! — вскрикнула она, хватаясь за его рясу. — Мы ошиблись.
— Ошибаются, когда забывают закрыть дверь. Ваш муж годами делал выбор. Не один раз, не в минутной слабости, а снова и снова. Я не могу отозвать правду. Она уже не моя. Она принадлежит закону.
Женщина резко поднялась. Слёзы как будто высохли. Лицо перекосилось, и в нём проступило что-то очень похожее на злость её отца и мужа.
— Это ты виноват! — выкрикнула она. — Нашёлся праведник. Мы тебя уничтожим. Храм твой сгорит, а тебя сотрут в пыль. Ты не понимаешь, с кем связался.
Отец Назар смотрел на неё с усталой жалостью.
— Я связывался с врагом, когда за спиной были только рация и несколько патронов. Твои слова для меня — шум ветра. Уходи, пока мне не пришлось вызывать патруль.
Она ещё кричала проклятия, садясь в машину. Священник стоял в сумерках и думал о том, как быстро мольба становится ненавистью, если человеку отказывают в привычной безнаказанности. В отъезжающих фарах не осталось просьбы о милости — только обещание новой беды…
