Через неделю шум не стих. Он только разошёлся шире, как огонь по сухой траве. Утром отец Назар служил литургию в маленьком храме Святителя Николая. Стены, которые он когда-то поднимал почти собственными руками, казались в тот день особенно крепкими. Его голос спокойно уходил под своды — голос человека, который когда-то отдавал короткие команды в рацию, а теперь произносил молитвы.
Служба подходила к концу, когда в дверях появились люди в строгих костюмах. Прихожане настороженно расступились. Отец Назар не сбился ни на слове. Закончил молитву, благословил людей, снял облачение и только тогда повернулся к гостям.
К нему подошёл молодой мужчина с папкой.
— Отец Назар, простите за беспокойство. Мы из надзорного ведомства. Нужно уточнить ваши показания. По самой остановке всё понятно, но о вашей прежней службе сказано слишком мало.
— Моя биография не предмет дела, — с лёгкой улыбкой ответил священник. — Я свидетель.
— Генерал Чабаненко считает иначе. Он передал запись с камеры патрульной машины. Там слышны угрозы и видно, как Кравец применяет силу. Но после задержания он начал давать показания на других. Похоже, речь идёт не о двух сотрудниках, а о системе.
Отец Назар пригласил гостей в сад за храмом. На столе появились травяной чай и сушки. Люди в костюмах сначала держались напряжённо, но тишина сада, запах нагретых листьев и ровное спокойствие хозяина постепенно сделали своё дело.
— Значит, корни глубже, — сказал Середа. — Я это почувствовал ещё на дороге. Кравец был слишком уверен для одиночки.
Мужчина раскрыл папку.
— Район был фактически обложен поборами. Фермеры, перевозчики, мелкие торговцы, даже службы, которые везли людей в тяжёлые моменты. Кравец был не просто исполнителем. Он собирал деньги для людей своего тестя. А сам Бойко вчера вечером попытался улететь за границу. Его задержали в аэропорту.
Священник молча кивнул. Новость не удивила его: Левко уже звонил ночью и коротко рассказал о задержании. Старые связи иногда приносили сведения быстрее официальных бумаг.
— Что вам нужно от меня теперь? — спросил он прямо. — Я сказал всё, что видел.
Представитель ведомства замялся. Папка в его руках будто стала тяжелее.
— Нужно ваше согласие на публичность. Руководство хочет сделать процесс открытым. Люди злы и не верят, что дело дойдёт до конца. После первых публикаций пошли десятки заявлений, но вместе с ними — страх. Многие привыкли, что громкие истории исчезают в кабинетах.
Чашка резко звякнула о блюдце. В глазах отца Назара снова появился тот самый командир, который не терпел, когда правду превращают в красивую вывеску.
— Я не знак на плакате. И не герой для удобной картинки. Я защищал достоинство, сан и закон. Из веры не нужно делать рекламный щит. Моё условие одно: честный суд. Без скидок за должности, без спектакля у ворот храма, без торговли на чужом страхе.
— Пресса уже снаружи, — тихо сказал молодой человек.
За оградой действительно толпились журналисты с камерами. История о священнике-полковнике разлетелась быстрее, чем успели смыть пыль с той дороги. Одни пересказывали её как притчу, другие как скандал, третьи уже подбирали громкие заголовки. Всем хотелось увидеть человека, который не испугался дорожной мафии, хотя сам Середа меньше всего хотел становиться знаменем. Он знал цену громким словам: сегодня они звучат как колокола, завтра превращаются в шум, а послезавтра ими прикрывают очередную сделку.
— Хорошо, — сказал он, поднимаясь. — Один раз. Но говорить буду не о наградах. О том, почему человек в форме стал для людей угрозой, а не защитой.
Он вышел к воротам в простой чёрной рясе, с крестом на груди. Вспышки камер ударили в глаза, но он не отвёл взгляда. Стоял прямо, как на строевом плацу, и эта прямая неподвижность заставила толпу стихнуть быстрее любого окрика.
Журналисты выкрикивали вопросы, протягивали микрофоны, ловили каждый жест. Один молодой репортёр протиснулся вперёд.
— Отец Назар, правда ли, что вы тот самый полковник Середа, командовавший специальной группой? Как вы оцениваете то, что дорожные полицейские вымогали у вас деньги?
Священник обвёл людей взглядом.
— Моё прошлое — это моя память и моя боль, — сказал он негромко, но отчётливо. — А случившееся на трассе не случайность. Это болезнь. Когда человек в форме видит в гражданине не того, кого нужно защитить, а кошелёк на колёсах, право становится торговлей. Я здесь не как легенда. Я такой же водитель, как многие. Просто рядом оказались люди, которые не дали меня сломать. А что делать тем, у кого таких людей нет?
Он сделал паузу. Ветер чуть шевельнул край рясы.
— Кравец и его сообщники — только верхний слой. Все, кто пострадал от этой группы, должны говорить. Пишите заявления. Генерал Чабаненко дал слово: каждое обращение будет рассмотрено. Дом очищают не громкими словами, а правдой, которую перестают прятать…
