— Оформлять всё официально, — сказал Чабаненко. — Вымогательство, превышение, группа, покровительство. И отдельно проверим, кто закрывал жалобы.
Он помолчал, затем повернулся к Середе.
— Назар, есть путь проще. Если дело пойдёт по всем правилам, тебя будут таскать на допросы, в суды, к журналистам. Приходу достанется шум. Можно убрать их из службы тихо, а остальное поднять без твоего участия.
Обочина будто затихла. Левко смотрел на бывшего командира, ожидая ответа. Для отца Назара это был не простой выбор. Милость и желание уберечь храм от скандала тянули в одну сторону. Офицерская память и понимание, что скрытая расправа не лечит гниль, — в другую.
— Нет, Олег, — сказал он наконец. — Если я соглашусь на тишину ради удобства, чем буду лучше тех, кто прячет дела в архивах? Закон должен работать на свету. Мы дома, а не в тёмном лесу. Если сегодня спрятать правду ради удобства, завтра кто-то другой решит, что ему тоже можно ставить себя выше всех.
Он подошёл к Кравцу. Тот отвёл взгляд.
— Доводи всё до конца. Официально. Я приеду, куда потребуется. Люди должны увидеть, что ряса не делает человека выше закона, но и закон не должен гнуться перед родственниками в администрации.
Чабаненко тяжело выдохнул, но в глазах у него было согласие. Он отдал приказ. Дорога превратилась в следственный кабинет без стен: фотографировали папку, описывали вещи, проверяли записи, разводили задержанных по разным машинам.
Когда Кравец понял, что «договориться» не получится, его прорвало. Он бросился к окну конвойной машины и закричал:
— Вы ещё пожалеете! Вы знаете, кто мой тесть? Завтра ни один из вас здесь работать не будет! И генерал, и этот поп в отставке — всех сгною!
Левко подошёл и спокойно поднял стекло снаружи. Крик оборвался.
— Больше всего шумит тот, кого уже везут отвечать, — сухо сказал он.
— Оставь, — произнёс отец Назар. — У него отняли единственное, что он считал силой, — безнаказанность. В такие минуты человек становится и жалким, и опасным.
Телефон генерала зазвонил. Чабаненко взглянул на экран и недобро усмехнулся.
— Вот и семейная защита проснулась.
Он включил громкую связь. В трубке раздался уверенный, властный голос:
— Олег Миронович, что происходит на трассе? Моих людей задержали без оснований. Немедленно отпусти их. Это недоразумение.
— Недоразумение закончилось, Мирон Степанович, — ответил генерал. — Твой зять попался на вымогательстве у полковника Середы. При свидетелях, с материалами и найденной бухгалтерией.
На другом конце повисла пауза. Имя Середы в определённых кругах знали слишком хорошо: не как должность, а как репутацию, с которой не торговались.
— Середы? Назара Семёновича? — голос Бойко стал осторожнее. — Олег, давай обсудим. Человек пожилой, мог неправильно понять…
— Он понял всё правильно. И я понял. Советую тебе сейчас думать не о зяте, а о собственных бумагах. Разговор окончен.
Генерал отключил вызов.
— Всё, Назар. Механизм пошёл. Теперь обратно его не провернуть.
Пока сотрудники работали, отец Назар достал из машины сумку с едой. На капоте появились хлеб, сыр, яблоки. Он разложил всё молча, будто устроить маленькую трапезу на краю большой беды было самым естественным делом.
— Поешьте, — сказал он людям Левко и сотрудникам генерала. — День жаркий. Работа будет долгой.
Сцена вышла странно мирной: священник кормил тех, кто только что ломал преступную привычку дороги. Но именно таким был Середа. В центре напряжения он умел оставить место для простого человеческого жеста. Люди брали хлеб молча, не сразу решаясь смотреть друг другу в глаза; слишком странно было есть рядом с машиной, из которой только что достали доказательства чужой жадности.
Левко надкусил яблоко и долго смотрел на него.
— Назар Семёнович, вы ведь могли после службы остаться в штабе, в большом городе. Почему ушли сюда?
Священник посмотрел на свои ладони. Шрамы на них давно побледнели, но никуда не исчезли.
— Я слишком часто видел людей, уходивших во тьму с проклятием на губах, Левко. В какой-то день понял: кто-то должен молиться и за них. А руки офицера умеют не только держать оружие. Они могут строить стены, чинить крышу, поднимать храм из руин. Только сегодня снова убедился: полковника из человека не вытравить ни временем, ни ладаном.
Солнце клонилось к закату. Дорога становилась тёмно-красной, будто запоминала случившееся. Машины начали разъезжаться. Кравец, прижавшись лбом к стеклу, смотрел на удаляющуюся фигуру священника и ещё не знал, что очень скоро его имя услышит весь район…
