Он собрал хирургические инструменты, рассчитал необходимые препараты и стал готовить заброшенный больничный подвал. Когда всё было закончено, Левченко отвёл на наказание ровно 72 часа. Эти семьдесят два часа нападавшие запомнили на всю свою оставшуюся изломанную жизнь. Позднее эта холодная точность стала одной из самых страшных деталей его показаний: он не действовал в порыве ярости, а заранее продумал каждый шаг.
Позже показания Марины помогли восстановить всю последовательность событий: дорогу от библиотеки, похищение, двое суток в подвале и ночной звонок отцу. Она вспоминала пережитое обрывками, но отдельные детали — запах машины, холод бетонного пола, свет у телефонной будки — неизменно совпадали. Сырой мелкий ноябрьский дождь ещё долго не давал ей спокойно спать.
Я до сих пор просыпаюсь, когда слышу, как холодные капли стучат по окну.
Мне тогда было восемнадцать, обычная студентка филологического факультета. У меня была простая, очень тихая жизнь, папа, его вечные смены в больнице, старое пианино в зале и конспекты по зарубежной литературе. Я мечтала после института остаться преподавать, выйти замуж, родить двоих детей.
Я верила, что доброе отношение к людям способно оградить человека от зла. Папа всегда говорил: «Маринка, будь честной, делай своё дело, и мир ответит тебе тем же». Он ошибался, и за эту ошибку ему пришлось заплатить страшную цену.
Одиннадцатого ноября девяносто шестого года я засиделась в библиотеке почти до восьми вечера. Готовила доклад по средневековой словесности. До дома было минут двадцать ходьбы через старый сквер.
Погода стояла мерзкая, под ногами чавкала грязная снежная каша, с деревьев капало, в воздухе висел тяжёлый туман. Я торопилась, потому что знала: папа сегодня пришёл с ночного дежурства, обещал пожарить картошку и ждал меня к ужину. Я прямо представляла, как зайду в нашу тёплую кухню, сброшу мокрые сапоги, и мы будем пить горячий чай с чабрецом.
У выхода из сквера, прямо возле круглосуточного коммерческого ларька, стояла тонированная машина. Из неё на весь перекрёсток орала какая-то попсовая кассета. Окна были приоткрыты, из салона пахло дешёвым сигаретным дымом, сладковатым алкоголем и выхлопными газами.
Вокруг машины крутились трое. Я их знала в лицо. В нашем районе их знали все.
Они стояли в кожаных куртках-пилотах, расстегнутых настежь, несмотря на холод. Смеялись громко, развязно, словно этот сквер, эти улицы и все люди вокруг принадлежали им. Сергей Ткаченко — высокий, с зачёсанными назад тёмными волосами и сытыми, наглыми глазами.
Он держал в руках открытую бутылку мартини и отпивал прямо из горла. Рядом с ним Дмитрий Гнатенко, поменьше ростом, но с каким-то злым, дёрганным лицом, он постоянно плевал под ноги и крутил на пальце ключи от машины. И Богдан Савченко, массивный, с тяжёлым подбородком в дорогом импортном свитере.
Я постаралась пройти мимо как можно быстрее, опустила голову, прижала к груди тяжёлую сумку с конспектами. Сердце почему-то сразу заколотилось где-то в горле. Девушка всегда чувствует опасность ещё до того, как та заявит о себе.
— Смотрите, какая куколка идёт! — крикнул Гнатенко.
Я не обернулась, ускорила шаг и почти побежала.
— Эй, филолог, ты куда так спешишь? — Это был голос Ткаченко, пьяный и не терпящий возражений.
Они мгновенно перегородили дорогу. Я даже не успела сообразить, как они оказались впереди. От них разило перегаром и дорогими духами.
— Давайте подвезём девчонку. Смотри, вся промокла. Садись в машину, покажем, как нормальные парни отдыхают.
— Спасибо, не надо. Меня отец ждёт.
— Пропустите, пожалуйста, — выдохнула я. Голос предательски дрогнул.
— Отец ждёт? — хохотнул один из них, шагнув ко мне вплотную. — Слышали? Отец ждёт, а мы будто не ждём. Мы тебя здесь целый вечер дожидаемся.
Я попыталась обойти их слева, но Гнатенко резко схватил меня за рукав пальто. Ткань треснула. Я оттолкнула его сумкой, закричала: «Не трогайте меня! Полиция!»
Самое страшное: в двадцати метрах стоял коммерческий ларёк, в нём горел свет, за стеклом стояла продавщица, по тротуару на другой стороне улицы шли два мужика с дипломатами, обычные работяги с завода. Они слышали мой крик. Я увидела, как один из них остановился, посмотрел на нас, а потом просто опустил голову, взял товарища под руку и ускорил шаг.
Продавщица в ларьке мгновенно отвернулась и сделала вид, что вытирает тряпкой пустую полку. Все знали, чья это машина, все знали, чьи это «сынки». Заступиться за меня означало подписать приговор себе и своей семье, и они выбрали пройти мимо.
«Закрой пасть, сука!» — рванул меня за волосы Ткаченко. Первый удар пришёлся мне прямо в лицо, костяшками пальцев в скулу. В глазах вспыхнул ослепительно-белый свет, рот мгновенно заполнился солёным металлическим вкусом крови.
Я упала на колени прямо в грязную кашу. Сумка отлетела в сторону, тетради с докладом поплыли по луже. Они не стали долго разговаривать.
Савченко схватил меня за ноги, Ткаченко заломил руки за спину. Я брыкалась, кусалась, визжала так, что резала связки, но они были сильнее, гораздо сильнее. Меня, как мешок с картошкой, швырнули на заднее сиденье машины.
Гнатенко тут же прыгнул сверху, прижал моё лицо коленом к грязному резиновому коврику, а Ткаченко силой захлопнул дверь. Двигатель взревел. Машина сорвалась с места, обдав грязью пустую остановку.
Я лежала на полу, задыхаясь от запаха бензина и чужой грязной обуви, и слушала их громкий смех с переднего сиденья.
— Смотри, как дёргается! Ничего, сейчас в загородный дом приедем — там успокоится.
В этот момент моя прежняя жизнь с книгами, чаем и папиными добрыми глазами рассыпалась в пыль…
