Начался ад. Я не знала, сколько мы ехали: полчаса или целый час. Под чужим коленом, когда почти нечем дышать, время теряет всякий смысл.
Меня вытащили из машины за волосы. Вокруг была тьма, шум старых сосен и жуткий пронзительный холод. Загородный посёлок, какой-то двухэтажный кирпичный дом за высоким глухим забором.
Загородный дом семьи Ткаченко. Меня волокли по гравьевой дорожке, потом вниз, по узкой деревянной лестнице. Я ударилась о тяжёлую, обитую железом дверь, и меня швырнули на бетонный пол.
Это был глубокий сырой подвал. Там стоял старый диван с вылезшими пружинами, какой-то перекошенный стол, на котором горкой лежали пустые бутылки из-под виски и Абсолюта, и воняло сыростью, гнилым картофелем и перегаром.
— Ну что, филолог, учить тебя будем? — сказал Ткаченко.
На нём уже не было куртки. Он неторопливо снимал ремень с брюк. Я ползла назад, пока не упёрлась спиной в холодный бетон.
Умоляла. Господи, как я умоляла. Я становилась перед ними на колени, целовала их грязные ботинки, просила, пожалуйста, отпустите.
Папа всё отдаст. У нас есть немного денег, он отдаст всё, только не трогайте. Им это только нравилось.
Чем больше я плакала, чем сильнее я дрожала, тем шире становились их оскалы. Для них моя боль была лучшим допингом. Сначала они пили.
Доставали какие-то мелкие бумажные свёртки, нюхали белый порошок прямо со стола, заставляли меня пить из бутылки какую-то жгучую, отвратительную дрянь. Когда я отказывалась, Гнатенко хватал меня за нос, сжимал ноздри, пока я не начинала задыхаться и не открывала рот, и туда заливали это пойло. То, что они делали со мной следующие двое суток, мой мозг до сих пор пытается стереть.
Он защищает меня, выдавая информацию отрывками, страшными вспышками. Я помню холод бетона, когда с меня сорвали платье. Помню едкий запах сигарет, которые тушили о мою кожу.
Ткаченко оскаливался и прижимал окурки к моим бёдрам, проверяя, сколько я смогу продержаться, не теряя сознание. Помню сухой хруст: Савченко сломал указательный и средний пальцы на моей правой руке только за то, что я попыталась расцарапать ему лицо. Звук был таким отчётливым, словно сломалась сухая ветка, а потом была адская пульсирующая боль, от которой я потеряла сознание в первый раз.
Но самое страшное было не это. К началу вторых суток я ориентировалась только по тусклому свету, который пробивался сквозь маленькое вентиляционное окошко под потолком. Гнатенко принёс откуда-то видеокамеру.
Это была тяжёлая чёрная видеокамера на ремне. «Включи свет, Богдан!» — скомандовал Ткаченко. Он сидел на столе, болтая ногами, с сигаретой в зубах.
— Давай, снимай крупным планом.
— Зачем? — прохрипела я разбитыми губами.
Ткаченко наклонился, взял меня за подбородок пальцами, испачканными моей кровью, и с явным наслаждением произнёс: «А это, куколка, твоя страховка, чтобы твой папаша-лекарь, когда ты домой приползёшь, сидел тихо и не дёргался. Мы эту кассету ему в больничку занесём. Если хоть одна мразь в отделе узнает про этот вечер, это кино увидит весь твой институт, все твои подружки, весь город, поняла? Ты у нас теперь звезда экрана».
Гнатенко снимал, наводил объектив прямо в моё распухшее лицо, на мои окровавленные ноги, на сломанные пальцы. Они заставляли меня говорить на камеру, что я пришла сюда сама, что я проститутка, что мне всё нравится. Когда я молчала, меня били по почкам, тяжело, сухо, профессионально, чтобы не оставалось внешних синяков, но внутри всё горело огнём.
Они звонили своим отцам прямо из дома сверху. Я слышала сквозь потолок их пьяные голоса. «Пап, да всё нормально, мы в загородном доме гуляем. Да, с девчонками, не ссы, всё под контролем». Они знали, что их прикроют. Они знали, что их папы, прокурор, начальник депо и авторыночник сотрут в порошок любого, кто попытается задать лишний вопрос.
Эта безнаказанность превратила их в диких животных. Хотя нет: животные не убивают ради забавы, а они были хуже животных. На исходе вторых суток я перестала просить, перестала кричать. Я просто лежала на грязном матрасе, смотрела на серый бетонный потолок и молилась только об одном: чтобы сердце не выдержало.
Чтобы я просто умерла прямо здесь, в этом подвале, лишь бы больше не чувствовать их рук, не слышать их ржача и не дышать этим проклятым перегаром. Они выкинули меня в ночь с тринадцатого на четырнадцатое ноября. Я плохо помню, как меня грузили обратно в машину…
