Лариса замолчала. Горло сжало так, что она не могла продолжать. Слёз не было; они будто ушли глубоко внутрь и там застыли. Роман молча подвинул ей стакан воды. Она сделала глоток и снова взяла лист.
— «После госпиталя ты писал мне. Звал увидеться. Прислал телеграмму, когда у тебя родился ребёнок. А я молчал. Не потому, что забыл. Потому что не мог смотреть тебе в глаза. Что бы я сказал? Спасибо, что выжил вместо меня? У тебя из-за меня часть лёгкого забрали. У тебя из-за меня семья едва не осталась без отца. И ещё долг, Платон. Помнишь, после войны, когда Мария болела, ты дал мне крупную сумму. Тогда на такие деньги можно было корову купить. Ты сам жил трудно, у самого пусто в доме, а мне отдал и сказал: Тимофей, вернёшь, когда сможешь. Я не вернул».
Лист дрожал в её пальцах. Лариса прижала его к столу ладонью и продолжила:
— «Я мог потом. И через несколько лет мог, и позже, когда работа устоялась и появилась премия. А я молчал. Сначала думал: как я принесу тебе деньги после такого? Принесу — будто рассчитаться хочу. Будто откупиться. А чем можно откупиться? Твоим лёгким? Тем страхом, что ты мог не вернуться к своим? Стыдно было даже конверт взять в руки. Потом стыд за долг сросся с другим стыдом, большим, и уже не разобрать стало, чего именно боюсь. Лишь бы молчать. Лишь бы не писать, не звонить, не ехать…»
