Они стояли у ворот, где ветер гонял по асфальту мокрые листья. Роман слышал скрип старой калитки, шорох дождя по куртке мальчика и собственное дыхание, ставшее слишком громким.
— Как тебя зовут? — спросил он, стараясь не спугнуть ребёнка.
— Данило. Можно Даня.
— Даня, ты понимаешь, что говоришь? Ты мог обознаться.
— Не обознался, — упрямо ответил мальчик. — Она была такая же, как на камне. Только живая. И губы красные. Волосы распущенные, кудрявые. Куртка жёлтая, шапка с козырьком. Она ещё букву «р» смешно говорила, будто не выговаривала.
У Романа похолодели ладони. В жёлтой куртке Олеся уехала в тот день. Именно её обгоревший пояс нашли потом среди остатков машины. Шапка с козырьком тоже была на ней утром. А мягкое картавое «р», которое когда-то казалось ему очаровательным, нельзя было придумать случайно.
— На куртке был пояс? — спросил он глухо.
Даня задумался, нахмурил лоб.
— Не помню. Кажется, нет. Я тогда больше на лицо смотрел. Она ругалась, сказала, чтобы я не лез в чужое и шёл куда шёл. А когда я спросил, почему у неё могила есть, если она живая, она сказала, что сейчас позовёт охранника и меня заберут. Я и так из приюта сбежал, поэтому испугался.
Он опустил глаза и совсем по-детски шмыгнул носом.
— Я больше не буду трогать ваши цветы, честно. Просто бабушке никто никогда роз не приносил. А они красивые. Я думаю, она видит, когда я прихожу. Может, радуется. Она же, наверное, тоже по мне скучает.
Роман не нашёлся, что ответить. В нём одновременно поднялись жалость к мальчику и страх, похожий на ледяную воду. Поверить в то, что Олеся жива, было невозможно. Он видел документы. Он стоял на похоронах. Он плакал над гробом, в котором лежали обгоревшие останки. И всё же ребёнок описал то, чего не мог знать.
Даня попросил прощения ещё раз и пошёл прочь, стараясь ступать быстро, но не бежать. Роман смотрел ему вслед и вдруг поймал себя на мысли: надо забрать его. Не навсегда, не сразу, но хотя бы дать ему тепло, крышу, нормальную обувь, возможность не бродить одному по кладбищу.
Эта мысль вспыхнула так сильно, что он даже испугался. Такие решения нельзя принимать из жалости, из собственной боли, из тоски по умершей жене. Сегодня ему хотелось прижать к себе любого ребёнка, который нуждается в защите, а завтра? Роман заставил себя остановиться. Сначала он узнает больше. Сначала будет забирать Даню на выходные, познакомит с Соломией. А дальше жизнь сама покажет, что делать.
В местном приюте его знали хорошо. После удочерения Соломии Роман стал помогать учреждению: покупал мебель, одежду, лекарства, иногда просто переводил деньги, если срочно требовалось закрыть дыру в бюджете. Поэтому, когда на следующий день он приехал к заведующей и попросил разрешить ему брать конкретного мальчика, его не выставили за дверь, но удивились.
— Именно Данила Кравчука? — воспитательница подняла брови. — Странный выбор. Мальчик трудный, убегает, не слушается.
— Если шестилетний ребёнок может выйти от вас и добраться до кладбища, это не только его трудность, — спокойно заметил Роман. — За детей здесь отвечают взрослые.
Женщина смутилась, поправила папку на столе.
— Вы правы. Но я должна предупредить: усыновить его не получится, если вы вдруг привяжетесь. Бабушка умерла, да, но мать числится пропавшей. Она уехала в большой город заработать на операцию для своей мамы и исчезла. Больше года о ней ничего не известно. Данило всё ещё ждёт её.
Роман долго молчал. В груди неприятно сжалось: у мальчика, оказывается, была ещё одна незакрытая рана.
— Тогда я не буду давать ему лишних обещаний, — сказал он наконец. — Просто хочу иногда забирать его на два дня. У моей дочери тоже тяжёлый период. Возможно, им обоим станет легче рядом друг с другом…
