На следующие выходные Роман приехал за Даней. Мальчику заранее ничего не объяснили, чтобы не будить в нём надежд. Увидев у двери того самого мужчину с кладбища, Даня побледнел.
— Я больше не брал розы, — быстро выпалил он. — Правда. Они там лежат, я видел.
Роман опустился перед ним на корточки, чтобы смотреть не сверху вниз, а прямо в глаза.
— Я приехал не ругаться. У меня дома живёт дочка, Соломия. Она примерно твоего возраста и раньше тоже была здесь. Можешь поехать к нам в гости. Поиграете, посмотрите мультики, сходим в парк. Через два дня я привезу тебя обратно. Насовсем забрать пока не могу, но иногда приезжать к нам ты сможешь, если захочешь.
Даня внимательно изучал его лицо, будто проверял каждое слово на прочность. Потом вздохнул и неожиданно серьёзно кивнул.
— Ладно. В парк я люблю. Мама раньше возила, только я уже плохо помню. Я тогда маленький был, а сейчас почти семь.
Соломия встретила гостя настороженно, но это длилось недолго. Дети быстро нашли общий язык: сначала делили конструктор, потом спорили из-за мультфильма, потом вместе хохотали над какой-то глупой сценой. Роман смотрел на них из кухни и впервые за долгое время чувствовал не только боль. Возвращать Даню в приют оказалось тяжелее, чем он ожидал. Мальчик держался бодро, даже пообещал больше не сбегать, если Роман сам иногда будет привозить цветы на бабушкину могилу.
По дороге назад Роман снова расспрашивал его о женщине на кладбище. Даня отвечал уверенно, не путался, не добавлял лишнего. Когда он вспомнил про картавость, последние сомнения дрогнули. Олеся действительно плохо выговаривала «р». Ей самой это не нравилось, а Роману когда-то казалось, что в этом есть особенная, нежная неправильность.
Вечером, уложив Соломию, он долго ходил по квартире. Если Олеся жива, значит, авария была не случайностью. Значит, кто-то лежит в её могиле. Значит, четыре месяца его горе было частью чужого обмана…
