Сознание вернулось к ней рывком — вместе с резким запахом кислорода, сухим треском рации и чужими ладонями, удерживавшими ее на боку. Над лицом колыхалось выбеленное солнцем небо. Кто-то говорил, чтобы она дышала медленнее, кто-то поправлял маску, а по подбородку все еще стекала холодная вода.
Марьяна долго смотрела мимо склонившихся над ней людей, словно видела не берег, а то, что осталось глубоко под ним. Затем ее пальцы внезапно сомкнулись на запястье фельдшера.
— Там не пусто, — прошептала она сорванным голосом. — На дне стоят люди.
Позже, уже в больнице, она назовет их имена и опишет приметы, о которых не могла узнать случайно. Услышав ее, старший водолаз Тарас Петрович Коваленко побелеет так заметно, будто вновь окажется в ледяной толще карьера. А примерно через две недели тишину над заброшенным провалом разорвет тяжелый грохот техники.
Жара держала поселок уже третью неделю. Она пропитала крыши, деревянные калитки, железные ворота и пыльные огороды. Солнце поднималось рано и почти сразу становилось беспощадным. К полудню улицы пустели. Собаки забирались под сараи, вытягивались на прохладной земле и даже не находили сил облаять редкого прохожего. Воздух дрожал над дорогой, а размякший асфальт тянулся за подошвами тонкими черными нитями.
Старики на лавках прятались в редкой тени и обмахивались сложенными газетами. Одни вспоминали, что похожее лето было лет тридцать назад, другие спорили и называли еще более давние годы. На вишнях скручивались листья, трава вдоль заборов выгорела до цвета соломы, а вода в бочках к вечеру становилась теплой, как парное молоко.
За последними домами поселок обрывался почти сразу. Сначала шло поле, сухое и плоское, затем темнели полуразвалившиеся стены старого коровника. Оттуда начиналась грунтовая дорога. Она петляла между бурьяном и низкими кустами, а минут через двадцать выводила к огромной каменной чаше, которую местные по привычке называли просто карьером.
Когда-то здесь добывали гранит. Тогда по утрам гудели машины, звенели вагонетки, в воздухе висела каменная пыль, а тяжелая техника спускалась по уступам к самому дну. Потом породу выбрали, предприятие закрылось, людей перевели или уволили. Рельсы и металлические конструкции остались ржаветь под открытым небом, а глубокую выработку никто не стал засыпать.
Вода пришла медленно. Сначала на дне заблестели отдельные лужи, затем они соединились, поднялись выше, скрыли нижние площадки и старые дороги. Через несколько лет на месте выработки лежало большое зеленоватое озеро, окруженное отвесными рыжими стенами.
Издали оно казалось почти мирным. В безветренные дни поверхность становилась гладкой и отражала небо так чисто, будто каменная яма была залита стеклом. На закате вода темнела, а в глубине вспыхивали багровые отсветы. Однако красота заканчивалась у самого берега. Уже в нескольких шагах от кромки дно резко уходило вниз. Даже летом на глубине стоял холод, от которого сводило мышцы и перехватывало дыхание.
Под водой оставалось слишком много железа: балки, арматура, обломки рельсов, части старых платформ. Ходили разговоры и о перевернутом экскаваторе, навсегда застывшем в иле. Никто не мог подтвердить это наверняка, но водолазы знали: на дне действительно хватало ловушек, способных вспороть костюм или зацепить шланг.
Каждую весну возле тропы ставили новую табличку с предупреждением об опасности. К середине лета ее обычно уже не было. Подростки вытаскивали столб, разбивали щит камнями или покрывали надпись каракулями. Сетчатое ограждение, когда-то протянутое вдоль берега, проржавело, осело и в нескольких местах лежало в траве. Через такие прорехи свободно проходил взрослый человек.
У карьера была дурная память. За двадцать лет он забрал семерых. В разные годы тонули двое подростков, женщина, несколько мужчин. После каждой смерти приезжали спасатели, местная газета печатала короткую заметку, власти обещали восстановить ограду. Некоторое время родители строже следили за детьми, а взрослые обходили воду стороной. Потом жара возвращалась, страх стирался, и все начиналось снова.
Самое тревожное заключалось в его безмолвии. Река предупреждает течением, озеро — волной и ветром, а карьер почти всегда лежал неподвижно. Человек входил в теплую воду у берега и не замечал момента, когда под ногами исчезала опора, а снизу поднимался холод. Поэтому старые запреты казались преувеличением ровно до той секунды, когда становилось поздно возвращаться.
Тарас Петрович Коваленко знал эту историю не по чужим рассказам. Ему было пятьдесят пять, и тридцать из них он проработал водолазом. Всех погибших из карьера поднимал именно он.
В то июльское утро Тарас сидел в гараже спасательной станции, разобрав на верстаке старый компрессор. Лицо у него было загорелое, сухое, с глубокими морщинами у глаз. Широкие пальцы пахли металлом и смазкой, въевшейся в кожу так давно, что ее уже не брало никакое мыло.
Баллоны стояли вдоль дальней стены, гидрокостюмы висели на крюках, инструменты лежали в привычном порядке. В углу бубнил радиоприемник, теряя слова в помехах. Диктор снова обещал зной и советовал не выходить на солнце без необходимости.
На перевернутом ящике неподалеку сидел Андрей Левчук — тридцатилетний напарник Тараса, рыжеватый, крепкий, с короткой бородой. В бригаду он пришел два года назад после службы. Опыт у него уже был, но сохранялась та молодая уверенность, при которой человек еще верит: любую беду можно одолеть, если действовать быстро и не терять голову.
Рация ожила в двенадцать сорок. Из динамика вырвался хрип, затем голос дежурного. Тарас не вздрогнул. Он лишь положил ключ, вытер руки ветошью и снял трубку. За годы он привык: тревога редко врывается громко. Чаще она начинается с нескольких сухих слов, после которых обычный день перестает быть обычным.
На берегу старого карьера нашли женские вещи. Светлая сумка, босоножки, телефон, бутылка воды. Хозяйки рядом нет. Свидетелей тоже. Позвонил пожилой мужчина, случайно вышедший к воде.
Тарас несколько мгновений смотрел на верстак, будто надеялся, что название места прозвучит другим.
— Гранитный? — спросил он.
— Он самый.
Тарас вернул трубку на место. Андрей уже стоял. Телефон исчез в кармане, выражение лица изменилось.
— Карьер, — сказал Тарас.
Других объяснений не понадобилось. Андрей пошел к машине за сумками и баллонами.
Сам он еще не погружался там ни разу, зато слышал от старшего все необходимое. Глубина местами приближалась к восемнадцати метрам. Свет у дна почти не держался. Вода даже летом оставалась ледяной, а видимость могла сократиться до длины ладони. Главное же — металлолом. Одно неосторожное движение, и ржавая железка превращалась в крюк. В такие места не спускались ради тренировки и не лезли из любопытства. Туда отправлялись лишь тогда, когда отказаться было уже невозможно… 👉👉👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» ниже👇👇👇
