Дверца шкафа подалась не сразу. Богдан Яремчук потянул сильнее, и старые петли отозвались протяжным скрипом, будто комната возражала против его прикосновения. За дверцей висело светлое выпускное платье дочери. Рядом — синий свитер, потёртые джинсы с неровными заплатами, несколько блузок, которые никто не снимал с плечиков уже двадцать два года.
Он отвёл глаза к окну. За стеклом туман медленно стекал с лесистых высот и заполнял улицы белёсой дымкой. Из привычного вида проступали только верхушки деревьев, тёмный контур старой церкви да обрыв над рекой. Когда-то Богдан любил такие утра: город словно затихал, отгороженный от остального мира мягкой пеленой. После исчезновения Кати это спокойствие стало обманчивым. Оно напоминало ему, как легко знакомое место может спрятать человека и не вернуть ни единого ответа.
Весной 1990 года восемнадцатилетняя Катерина Яремчук вышла из дома и не вернулась. Не было записки, прощального звонка, свидетеля, который уверенно сказал бы, куда она направилась. Поиски охватили город и окрестности, затем постепенно сузились до папки с выцветшими бумагами. Для родителей же они не закончились ни через месяц, ни через год, ни спустя два десятилетия.
Комната Кати всё это время оставалась почти нетронутой. На стенах тускнели плакаты, на столе лежали тетради, в стакане стояли высохшие фломастеры. Даже пыль здесь казалась частью сохранённого порядка. Богдан входил сюда редко и всегда ненадолго, словно боялся, что слишком громкий шаг разрушит последнее место, где дочь ещё была рядом.
— Надо начинать, — произнёс он, хотя убеждал не комнату, а себя.
Накануне вечером они с Мариной долго сидели на кухне. Сначала говорили о вещах, потом замолчали, а под конец всё же решили: одежду отдать тем, кому она пригодится, памятные мелочи оставить, остальное убрать на чердак. Это не означало отказаться от дочери. Они просто больше не могли жить в доме, где одна запертая дверь каждый день требовала надежды, на которую уже не оставалось сил.
Богдан распахнул окно. Холодный воздух качнул занавеску и поднял с подоконника серое облачко. Он закашлялся, протёр глаза и принялся складывать одежду. Синий свитер отправился в коробку для хранения, хотя прежде он собирался отдать его. Выпускное платье Богдан лишь снял с плечиков, провёл ладонью по ткани и повесил обратно. Джинсы с заплатами он долго держал перед собой, вспоминая, как Катя не позволяла матери поправить кривые швы и уверяла, что так красивее.
У каждой вещи был свой голос. Одна напоминала о семейном ужине, другая — о споре, третья — о смехе из-за пустяка. Чтобы не застрять в этих воспоминаниях, Богдан заставлял себя действовать по порядку: пожертвовать, сохранить, отложить. Коробки медленно наполнялись, и сама эта простая работа удерживала его на поверхности.
Труднее всего оказалось прикоснуться к школьным принадлежностям. В тетрадях оставался быстрый почерк дочери, на полях — зарисовки листьев, схемы растений, короткие замечания к урокам. Катю уже приняли в университет, где она собиралась изучать экологию. Она говорила о будущем так уверенно, будто оно было комнатой, в которую достаточно открыть дверь. Но дверь захлопнулась раньше, чем она успела войти.
Под стопкой учебников Богдан заметил широкую тёмную обложку. Он решил, что это справочник, смахнул пыль и увидел тиснёные буквы. Выпускной альбом.
Он замер с книгой в руках. Сразу после исчезновения ни он, ни Марина не могли смотреть на фотографии дочери рядом с одноклассниками, которым предстояло взрослеть, уезжать, жениться, растить детей. Потом альбом затерялся среди её вещей, а годы сделали боль привычной, но не менее опасной.
Богдан сел на край кровати и раскрыл обложку. Глянцевые страницы тихо шуршали под пальцами. Лица выпускников сменяли друг друга, пока перед ним не появилась Катя. На портрете она смотрела прямо в объектив, чуть прищурившись, будто сдерживала улыбку. В её взгляде было спокойное ожидание человека, уверенного, что всё самое важное ещё впереди.
Он задержался на фотографии дольше, чем собирался. За эти годы образ дочери в памяти то становился мучительно ясным, то расплывался: забывалась точная интонация, менялся оттенок глаз, терялись мелкие жесты. Снимок возвращал всё сразу — наклон головы, упрямую линию подбородка, привычку улыбаться одним уголком губ. От этой ясности было больно, но впервые боль не заставила его закрыть альбом.
— Два десятка лет и ещё два года, — выдохнул Богдан. — А я всё учусь вспоминать тебя без страха.
Он коснулся края снимка и перевёл взгляд на соседнюю фотографию. Ирина Мельник — лучшая подруга Кати. Когда-то она почти жила в их доме: оставалась ночевать, помогала накрывать на стол, шепталась с Катей до рассвета. После исчезновения приходила часто, затем всё реже, а однажды перестала совсем. Тогда Богдан не обиделся. Он понимал: чужое горе порой ранит не меньше собственного, и люди отступают не от равнодушия, а потому, что не умеют выдерживать боль.
В конце альбома были анкеты выпускников. Богдан нашёл страницу дочери. Катя благодарила родителей за поддержку, учителей — за терпение, а Ирине напоминала вернуть «Таинственный сад». Ниже стояла приписка: «Забывака, всё равно люблю тебя навсегда».
Богдан усмехнулся, но улыбка сразу дрогнула. Так девочки и разговаривали — нежность прятали за поддразниванием, будто настоящую привязанность нельзя произносить без шутки. Он прочёл анкету Ирины, потом снова вернулся к упомянутой книге. Катя с детства любила этот роман и собирала разные издания. Богдан смутно помнил большой иллюстрированный том, но не мог сказать, видел ли его после исчезновения.
Он перенёс книги в гостиную, где не так пахло пылью, и стал раскладывать их на столе и полу. Учебники по естествознанию, фантастические романы, журналы о природе, старые сборники рассказов — нужного издания не было. Тогда Богдан заглянул в конец альбома, где выпускники записывали адреса и телефоны. Возле номера Ирины рукой Кати было выведено: «Звони хоть среди ночи».
Он набрал номер, заранее понимая, что надежда нелепа. Несколько гудков сменились безучастным сообщением: линия давно отключена. Богдан медленно опустил телефон. В ту же секунду хлопнула входная дверь. Марина вошла с пакетами, сделала несколько шагов и застыла среди коробок, раскрытых книг и разложенных журналов. По её лицу прошла тень — сначала удивление, затем тревога, а следом та старая боль, которую оба научились скрывать даже друг от друга…
👉👉👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» ниже👇👇👇
