Вместо улыбки Гнатюка на экране появились трое: перепачканный старик, маленькая девочка и огромный волк, с которого в этот момент соскользнула нелепая тряпка. По площади прошёл единый вздох.
Роман Данилович обернулся. Его лицо изменилось мгновенно; уверенность исчезла, будто её стёрли мокрой рукой.
Григорий взял Олесю за ладонь и вышел из-за занавеса. Сивый шагал рядом с поднятой головой. Охранники двинулись было навстречу, но остановились: камеры показывали каждое движение, трансляция шла в прямом эфире.
Старик подошёл к микрофону. Гнатюк попятился и задел стойку.
— Ты… — прошептал он. — Ты должен быть мёртв.
Шёпот разнёсся над площадью.
— Не получилось, Роман Данилович, — ответил Григорий и забрал микрофон. — Посмотрите на этого человека. Он годами рассказывал вам, каким должен быть отец. А теперь посмотрите на ребёнка рядом со мной.
Он снял с Олеси шапку. Ветер растрепал её светлые спутанные волосы, обнажив худое лицо.
— Это его дочь. Та самая, которую спрятали в заколоченной лесной хижине, потому что она не вписывалась в красивую семейную фотографию. Её держали в холоде, почти не кормили и называли в записях «объектом».
Толпа затихла. Даже музыка, казалось, отступила.
Олеся подняла глаза на Гнатюка. Страха в них уже не было. Она достала из кармана золотую заколку и протянула ему раскрытую ладонь.
— Па… па, — с усилием произнесла девочка. — На.
Заколка упала на сцену и звякнула у его ног. Камера дала крупный план герба и надписи.
Гнатюк побелел. Он смотрел то на вещицу, то на дочь и не находил слов.
Из сектора для почётных гостей раздался пронзительный женский крик.
— Олеся!
Ярина Гнатюк перелезла через ограждение и бросилась к сцене. Каблук сломался, женщина упала, поднялась и побежала дальше, не замечая боли.
С другой стороны к Григорию приблизились охранники. Сивый вышел вперёд, заслонил старика и девочку и зарычал прямо возле микрофона.
Усиленный динамиками волчий рык прокатился над тысячами людей, и ни один человек на сцене не решился сделать следующий шаг…
