В тот год село готовилось к большому празднику — отмечали годовщину создания общего хозяйства и первые послевоенные успехи. На площадке у конторы собирались устроить торжество: пригласить лучших работников, вернувшихся с войны мужчин, мастеров, людей, трудившихся в тяжелые годы, школьников с концертом. Готовили стенды с изделиями местных умельцев, вывешивали флажки, чистили лавки, приводили в порядок площадку.
Семью Левчуков пригласили особо. Степана Остаповича должны были наградить почетной грамотой местной администрации за многолетний труд, за обучение молодых мастеров, за работу в военные годы, когда его руки помогали держать технику на ходу. Олесю Мироновну также внесли в список награждаемых — за безупречную работу в конторе хозяйства, за работу в тяжелые годы, за участие в жизни села. Для тех, кто помнил 1929 год, это приглашение звучало почти как ответ самой судьбы.
Накануне праздника в доме Левчуков было шумно. Олеся гладила парадные рубахи и платья. Она стала старше, черты лица приобрели зрелую мягкость, но в глазах сохранился тот самый свет, который когда-то остановил Степана у верстака. Остап, уже восемнадцатилетний, проверял инструменты: вместе с отцом они должны были показывать работы на выставке. Даринка, шестнадцатилетняя, репетировала школьный номер и время от времени напевала вполголоса. Петрик, которому исполнилось тринадцать, то помогал, то мешал, смеялся, бегал во двор и обратно.
Степан вышел утром раньше всех. Он любил эти минуты, когда дом еще не проснулся окончательно, а сад уже дышит. На траве лежала роса, в мастерской за тонкой стеной пахло вчерашней стружкой, где-то в курятнике недовольно заворчала птица, а в саду тихо осыпался яблоневый цвет. Остановился у крыльца, опираясь на палку: с возрастом больная нога напоминала о себе чаще, особенно после военных лет. Он не жаловался. Давно понял, что с этой болью можно жить, если не отдавать ей всей души.
Он смотрел на дом. Когда-то это была ветхая избенка с дымной печью. Теперь — крепкие стены, резные наличники, расширенная мастерская, сад, хозяйственные постройки. Все это выросло не сразу, не чудом, а из дней, сложенных один к другому: из Олесиных слез у холодной печи, из его ночной работы, из детского плача, из голодных военных зим, из утреннего терпения.
К воротам подошла Пелагея Саввична. За двадцать лет она постарела, особенно после войны, но голос у нее остался звонкий.
— Доброе утро, Степан Остапович. Слышала, сегодня тебя чествовать будут.
— Доброе, Пелагея Саввична, — ответил он. — Обещали грамоту вручить.
— Заслужил, — сказала она и вдруг смутилась. — Ты уж прости меня, если вспомню старое. Много я тогда языком молола. Олесю дурочкой называла, тебя жалела не по-доброму. Видела одну твою хромоту, а человека не видела.
Степан улыбнулся спокойно.
— Давно прошло. Чего теперь ворошить?
— А совесть все равно ворошит, — вздохнула она. — Олеся-то умнее нас всех оказалась. Сашко мой, кстати, часто тебя добрым словом поминает. Свою мастерскую открыл в большом поселке. Если бы не ты, не знаю, кем бы стал.
В этот момент из дома вышла Олеся с одеждой в руках. Увидела соседку, поздоровалась тепло. Пелагея Саввична посмотрела на нее с непривычной открытой нежностью.
— Смотрю я на вас, Олесенька, и думаю: вот ведь жизнь как повернулась. Мы тогда пальцем у виска крутили, а теперь на ваш дом глядим — и завидуем по-хорошему. Семья крепкая, дети славные, муж уважаемый. Ты права была, девонька…
