— Объясните, что вы делаете, — произнесла Дарина уже ровнее. — Почему вы явились вечером с вещами и сразу распоряжаетесь моей спальней?
— Не драматизируй, деточка, — Тамара Григорьевна махнула рукой и носком туфли подтолкнула ближайший чемодан. Он противно чиркнул по коврику и уперся почти в Даринину ступню. — Я к сыну приехала. Насовсем. Мать мужа надо принимать с уважением. Сегодня же освободишь комнату. Мне нужен нормальный матрас, суставы мои не железные. Вы молодые, в гостиной поспите, ничего с вами не случится.
Дарина медленно откусила яблоко. Хруст прозвучал так отчетливо, будто на секунду в прихожей кто-то щелкнул выключателем. Она смотрела на свекровь и чувствовала, как раздражение поднимается изнутри не горячей волной, а холодной, тяжелой пластиной. Тамара Григорьевна всегда умела говорить абсурдные вещи с лицом человека, объявляющего окончательный закон природы. Но сейчас даже для нее это было слишком. В этой наглости не оставалось места ни случайности, ни недоразумению: свекровь приехала не просить, а занимать.
— Насовсем? — повторила Дарина. — А ваша трехкомнатная квартира с видом на парк куда подевалась? Сама ушла? Вместе с балконом и кухней?
Тамара Григорьевна выпрямилась. Ее плечи расправились так широко, что Дарина невольно проследила, не заденет ли она куртку на крючке.
— Нет больше моей квартиры, — заявила свекровь с торжественной обидой. — Я ее Лилечке отдала. Полностью. Чтобы потом никто не рвал наследство на куски. Девочка у меня тонкая, чувствительная, ей нужна опора. Ее блог пока не кормит, а жить красиво ей тоже хочется. Я мать, я дочери помогла. А Мирон и так пристроен. У тебя жилье хорошее, места хватает. Вот я собрала самое нужное и приехала. Я свой материнский долг выполнила, теперь вы обеспечите мне спокойную старость…
