Дарина едва не поперхнулась. Вот как, оказывается, выглядела справедливость в голове Тамары Григорьевны. Лилечке — хрупкому семейному сокровищу, которое к двадцати восьми годам лучше всего умело фотографироваться возле чужих красивых машин, — доставалась целая квартира. Мирон, который еще студентом таскал коробки после занятий и помогал матери, должен был считать себя удачно устроенным, потому что женился на женщине с жильем.
А сверху к этой семейной арифметике прилагалась сама Тамара Григорьевна: с чемоданами, больными суставами, обидами наготове и твердым намерением лечь на лучший матрас в квартире, к которой она не имела никакого отношения.
— Вы это всерьез говорите? — Дарина выбросила огрызок в ведро у кухни и вытерла пальцы салфеткой. — Вы подарили свое жилье дочери, которая до сих пор ищет заработок в телефоне, а жить решили у сына в квартире его жены?
— Не смей так о Лилии! — свекровь вскинула подбородок, и нарисованные брови поползли вверх. — Она не такая, как ты. Она мягкая. Ранимая.
— Судя по вашей логике, ранимость теперь измеряется количеством комнат, — сухо ответила Дарина.
Тамара Григорьевна попыталась протиснуться вглубь квартиры боком, словно спор был уже закончен. Дарина сдвинулась на полшага и снова оказалась между ней и коридором. В этот момент она сама себе напоминала не человека, а закрытую дверь.
— Я не к тебе пришла, — процедила свекровь. — Я к сыну. Родная мать имеет право на сына.
— Сын здесь живет, — сказала Дарина. — А квартира моя. Спальня моя, кровать моя, матрас тоже мой. В мою комнату вы пройдете только после того, как я сама вас туда приглашу. А я, как видите, не спешу.
— Бессовестная! — Тамара Григорьевна бросила ручку сумки и привычно прижала ладонь к груди. — Я ему жизнь дала!
— Лилии вы дали квартиру, — отрезала Дарина. — А нам привезли чемоданы, претензии и список условий. Неплохое распределение, ничего не скажешь. Внутри у Дарины уже не кипело — наоборот, все стало почти ледяным, ясным и очень твердым.
Чемоданы стояли в прихожей, занимая половину прохода и словно уже рассчитывая остаться в каждом углу. Тамара Григорьевна дышала тяжело, с тем особым надрывом, который обычно должен был вызывать суету и чувство вины. Но Дарина не суетилась. Она только сильнее сжала смятую салфетку.
— Ничего не распаковываем, — сказала она. — Дождемся Мирона.
Из-за зеркального шкафа как раз выплыл огромный рыжий кот Мурчик. Он остановился у сумки на колесиках, тщательно обнюхал ее бок, скривил нос и громко чихнул, будто вынес окончательный приговор.
— Уберите этого зверя! — взвизгнула Тамара Григорьевна. — У меня от шерсти беда. На балкон его.
— Мурчик останется там, где ему удобно, — мягко сказала Дарина.
Кот, словно поддерживая хозяйку, лениво потянулся и принялся точить когти о жесткий угол свекровиного чемодана. По ткани пошли светлые полосы. Дарина посмотрела на них и впервые за вечер едва не улыбнулась.
— А балкон у нас занят фиалками и старыми лыжами, — добавила она. — Хотя признаю, из свободных мест для внезапного переезда он пока самый подходящий…
