Тамара Григорьевна открыла рот, но слова застряли. Лицо ее пошло красными пятнами, подбородок задрожал от злости. Она уже набирала новую порцию обвинений, когда в замке щелкнул ключ.
Дверь распахнулась, впуская из подъезда прохладу и Мирона. Он вошел с рюкзаком на плече, уставший после работы, высокий, немного растрепанный, в куртке, застегнутой неровно. Мирон работал в крупном магазине профессиональной фото- и видеотехники, поэтому дома у них периодически появлялись штативы, провода, крепления и странные штуки, назначение которых Дарина перестала уточнять.
Сегодня странной штукой оказался не штатив, а вся прихожая. Мирон замер на пороге, оглядел чемоданы, мать, жену и Мурчика, который с видом специалиста продолжал портить багаж. Картина была такой выразительной, будто переезд, семейный скандал и кошачий протест решили встретиться в одном месте.
— Сыночек! — тут же заголосила Тамара Григорьевна и бросилась к нему, неожиданно быстро для женщины с больными суставами. — Мирончик, наконец-то! Твоя жена меня не пускает, хамит, кота на меня натравила!
Она повисла у него на груди, задевая щекой воротник куртки. Мирон осторожно отстранил мать и посмотрел на Дарину. Она не сказала ни слова, но взгляд у нее был такой, что его можно было перевести без слов: разбирайся сейчас, пока я еще держусь.
— Мам, — спокойно произнес Мирон, — это у нас что, выставка багажа? Ты ремонт решила переждать у нас?
— Нечего мне переживать! — трагически объявила Тамара Григорьевна. — Нет у меня теперь жилья. Я квартиру Лилечке отдала, документы сегодня оформила. Она хозяйка, а я к вам. Я больная пожилая женщина, мне уход нужен. Спальню вашу мне отдайте, а сами с Дариной в гостиной спите. Молодые, потерпите.
Дарина скрестила руки на груди. Она знала мужа достаточно хорошо, чтобы не ждать от него немедленного крика. Мирон редко взрывался. В опасные моменты он становился вежливым, почти мягким, и от этого его спокойствие делалось куда страшнее чужой истерики. Он умел не спорить лбом в лоб, а находить такую точку, откуда чужая самоуверенность начинала шататься сама.
Он и сейчас не вскрикнул, не начал спорить, не стал доказывать, что мать поступила несправедливо. Только перевел взгляд с вещей на Тамару Григорьевну, потом на Дарину.
И в его глазах мелькнуло что-то веселое.
Дарина заметила это мгновенно. Мирон знал. Возможно, Лилия проговорилась, возможно, он услышал что-то раньше. Но новость о подаренной квартире явно не стала для него ударом. В его спокойствии было слишком много готовности, и Дарина вдруг поняла: сейчас начнется что-то совсем не обычное…
