Тамара Григорьевна попыталась отодвинуться от лампы, но места почти не было: сзади стул, сбоку стол, впереди безжалостный белый круг.
— Мирон, ты совсем спятил?
— Наоборот, мыслю практично. Концепция ясная: мать переезжает к сыну и каждый день учит молодую семью жить. Бренды успокоительных чаев, средства от семейного стресса, всякие бытовые сервисы — нам будут рады. За хорошие просмотры платят прилично. С твоим умением из пустяка сделать бурю мы за год соберем тебе на маленькую студию где-нибудь за городом.
Он дружелюбно похлопал ее по плечу.
— Но это потом. На старте нужен реализм. Поэтому первое время поживешь на балконе, на раскладушке, возле лыж. Главная героиня должна быть слегка невыспавшейся, немного раздраженной и очень убедительной. Комфорт, мам, портит драматургию.
Еще недавно Тамара Григорьевна считала, что въезжает сюда победительницей. Ее должны были усадить, накормить, пожалеть, выслушать про давление и уступить лучшую комнату. А теперь ей не собирались стелить чистое белье в спальне. Ее собирались снимать, подсвечивать, микрофонировать и превращать каждую жалобу в семейный контент.
Хуже всего было то, что Мирон говорил без злости. Он улыбался так спокойно, будто уже прикинул расходы, график публикаций и будущие гонорары.
— Никакого шоу! — взвизгнула она, вскакивая. Листы затрепетали в руках. — Я тебе мать, а не актриса для позора! Я не буду позориться перед всем интернетом. Соседи увидят, знакомые увидят. Не дождетесь!
Мирон восторженно хлопнул ладонью по стойке штатива и нажал на большую красную кнопку на экране закрепленного телефона. Запись, конечно, не велась, но Тамара Григорьевна этого не знала.
— Прекрасно! Вот так и держи. Еще раз, только в камеру. Сначала: «Я мать, я ночей не спала». Потом рука к сердцу, пауза, взгляд вверх. Если получится слеза — вообще подарок.
Дарина мгновенно подхватила игру. Она достала свой телефон, посмотрела на темный экран с серьезным видом и сказала:
— Звук чистый, но эмоций пока мало в верхнем регистре. Тамара Григорьевна, добавьте визга, иначе нас алгоритмы не заметят.
Свекровь посмотрела на нее с яростью и растерянностью. Потом на Мирона, который поправлял лампу, как увлеченный режиссер. Потом снова на микрофон у себя на воротнике. На ее лице мелькнуло то самое чувство, которое редко появлялось у Тамары Григорьевны: она перестала управлять сценой.
И в эту секунду она поняла самое неприятное. В этой квартире ее не боялись. Перед ней не бегали, не уступали, не ловили каждый вздох. Ее привычные приемы — грудь, слезы, слова о материнском подвиге — вдруг перестали работать. Более того, эти двое были готовы превратить ее оружие в собственное представление…
