Самое неприятное было даже не в словах. Всё уже было устроено без неё. Мирослава Ивановна сидела при полном параде: причёска забетонирована лаком, на шее пестрел блестящий синтетический платок, тяжёлая сумка уже лежала у неё на коленях. Они явно договорились заранее, выбрали время и рассчитали так, чтобы Олеся узнала обо всём в последнюю минуту, когда до деловой встречи остаётся слишком мало времени для долгого скандала.
— Что молчишь? — поторопил Назар. — Не устраивай сцену с утра.
Олеся медленно выдохнула.
— Хорошей дороги, — сказала она, кивнула и развернулась.
Назар не сразу понял, что она просто уходит. Он ожидал возмущения, обид, упрёков, торга, слёз, хотя бы попытки вырвать ключи. Но Олеся, стуча каблуками по подмёрзшему асфальту, пошла к выезду со двора…
За спиной хлопнула дверца, затем недовольно заворчал двигатель. Олеся свернула к мусорным контейнерам и остановилась за высоким металлическим баком. Оттуда хорошо просматривалась парковка, а сама она оставалась в стороне. Сердце билось быстро, но не от беспомощности — от злости, в которую уже вплеталось спокойное, почти деловое желание поставить точку.
Оставить всё как есть она не могла. Сегодня Назар увозит её машину ради маминой поездки. Завтра без спроса загрузит в её салон ящики с рассадой Мирославы Ивановны. Послезавтра, чего доброго, объяснит Олесе, что в собственной квартире она мешает, потому что его матери нужен покой и место у окна. Логика чужой наглости всегда двигалась именно так: сначала маленький шаг, потом второй, а затем тебе уже доказывают, что ты сам во всём виноват…
