Назар начал сигналить. Коротко, нервно, потом длиннее и злее. Гудки разлетелись между домами, вспугнули голубей на крыше и заставили кого-то в окне раздражённо дёрнуть занавеску. Водитель фургона только пожал плечами, откусил от пирожка и прибавил звук маленького приёмника в кабине.
В салоне кроссовера зашевелилась Мирослава Ивановна. Она размахивала руками, указывая то влево, то вправо, и, судя по выражению лица, руководила операцией так, будто всю жизнь выводила автомобили из тесных дворов. Назар вспотел уже через минуту. Чтобы пропустить фургон, ему нужно было проехать задом по изогнутому коридору почти до мусорных баков. Для человека, который парковался скорее по звуку приближающейся опасности, чем по зеркалам, задача выглядела безнадёжной…
Он включил заднюю передачу. Кроссовер дёрнулся, откатился на полметра, потом правым колесом тоскливо зашуршал о высокий бордюр. Назар выругался, снова нажал на тормоз, высунулся в окно и принялся осыпать водителя фургона такими словами, от которых на детской площадке наверняка покраснели бы даже качели. Тот в ответ лишь поднял кружку, будто произносил молчаливый тост за чужие нервы.
Олеся посмотрела на часы. Запас времени ещё был, но таял быстро. Встреча с клиентом никуда не исчезала, зато происходящее вдруг приобрело форму, в которой можно было действовать. И именно тогда она заметила у соседнего подъезда человека с метлой.
Дядя Степан работал спокойно, размеренно, будто двор вокруг не сходил с ума. Он был жилистым, сухим, с хитрыми глазами и усами, похожими на жёсткую щётку…
