Олесю выносили первой. Резко поднимать её было нельзя: девушка слишком ослабла и сильно замёрзла, поэтому каждое движение приходилось делать медленно, почти на выдохе. Спасатели удерживали края льда, освобождали проход, передавали друг другу короткие команды и следили, чтобы нависающая кромка не осыпалась внутрь. Волк оставался в стороне, но не уходил. Он смотрел на руки людей с таким напряжением, словно от их осторожности зависело всё, ради чего он три дня держался у этого берега.
Когда девушку наконец перенесли на безопасное место, она почти не могла говорить. Её укрыли, начали готовить к эвакуации, и только тогда вокруг будто стало немного легче дышать.
На лицах людей оставалось напряжение, но в их движениях появилась та осторожная уверенность, которая приходит, когда самое невозможное уже случилось. Мирон снова посмотрел на волка. В звериной настороженности уже не было прежнего отчаяния. Он перестал перекрывать путь к полынье, не метался возле камней, не пытался прогонять людей. Просто следил, как девушку уносят от озера, будто должен был убедиться: её действительно нашли.
Позже, когда Олеся смогла рассказать о случившемся, картина стала яснее. После падения машины в воду она выбралась наружу, но холод почти сразу начал отнимать силы. Девушка добралась до каменистой ниши, надеясь укрыться от ветра, а затем снег и слабость отрезали её от выхода. Время распалось на тёмные и светлые полосы.
Ночь сменялась днём, мороз становился глубже, надежда то возвращалась, то исчезала. А рядом всё это время держался тот, кого люди сначала приняли за угрозу.
Волк отгонял лисиц, росомаху и чужих волков, привлечённых запахом человека. Сам раненый и голодный, он почти перестал охотиться, но не покинул берег. Теперь каждый участник операции понимал, почему он так упрямо сидел у озера, почему не подпускал зверей, почему потом смотрел на камни. Он сторожил не добычу и не территорию. Он сторожил человеческую жизнь, которую люди могли не успеть найти, если бы не его упрямое, почти отчаянное дежурство у промёрзшего берега…
