Врач оставила Анну под наблюдением на сутки. Ничего страшного не случилось, но организм напомнил, что справедливость не отменяет усталости. Павел сидел в коридоре до позднего вечера, приносил воду и зарядку для телефона. Анна принимала помощь без благодарной улыбки: помощь не покупала прощение.
Свекровь пришла на следующий день с домашним супом и сложенной детской кофточкой. Она стояла у кровати, не решаясь сесть. — Я плохо поступила, — сказала она наконец. — Я испугалась позора больше, чем твоей беды. Мне стыдно, Аня.
Анна смотрела на ее покрасневшие глаза и понимала: обида не исчезла. Она просто перестала быть единственным, что держало ее на ногах. — Мне нужно время, — ответила она. Свекровь кивнула так быстро, будто ждала именно этих слов, а не мгновенного прощения.
Дочь родилась через месяц, ранним утром, когда за окном серело и в коридоре скрипела тележка. Девочка закричала хрипло и сердито. Анна заплакала, когда ей положили теплое мокрое тельце на грудь. Павел потом долго не мог взять ребенка на руки, потому что боялся уронить.
Назвали ее Верой: Анне хотелось заново научиться верить — не слепо, не вопреки себе, а спокойно, проверяя поступки. Первые недели у Нины прошли в молоке, бессоннице, мокрых пеленках и внезапных слезах. Павел приходил каждый вечер, мыл посуду, выносил мусор, молча собирал кроватку. Новая близость, если она вообще могла появиться, должна была вырасти не из привычки, а из терпения.
Первый платеж от Ирины пришел на карту через две недели после родов. Небольшой, но настоящий. Следом администрация галереи предложила забрать оставшиеся изделия Елены и рассмотреть место в маленьком ряду для мастерских: узкий угол с белыми стенами и общим примерочным зеркалом. Анна прочитала письмо три раза, потом включила мамину старую швейную машину.
Машина кашлянула, застрочила неровно, потом поймала ритм. Вера спала в переноске рядом, морща нос от звука. Анна достала из коробки мамины тетради, разгладила выкройку «ласточкиного» кармана и впервые за долгое время почувствовала не страх, а работу под пальцами — понятную, живую, свою.
Когда она пришла в бывший «Вереск» за последними вещами, помещение было пустым. Зеркала сняли, на полу остались следы от стоек, в углу валялся обрывок золотой ленты. Без свечей и подсветки комната выглядела меньше. Анна стояла у стены, где ее стыдили за старый пуховик, и не понимала, почему раньше это место казалось ей таким властным.
Савчук вынес из подсобки маленький пакет. — Нашли за кассовой стойкой, когда разбирали мебель. Похоже, ваше. Анна раскрыла пакет и увидела мамину сантиметровую ленту с потертыми цифрами и узелком на конце. Видимо, она выпала из коробки еще тогда, когда Павел выносил вещи по Ирининой просьбе. Анна прижала ленту к ладони, и цифры отпечатались на коже тонкими красными следами, будто мама на секунду взяла ее за руку…
