Через три недели они встретились в кабинете юриста галереи. Ирина пришла со своим представителем, в темном свитере, без украшений. Она похудела, лицо стало резче, и Анна вдруг увидела, что за ее прежней безупречностью всегда стояла паника. Такая паника заставляет людей покупать дорогие зеркала, чтобы не смотреть прямо на себя.
На столе лежали документы: признание отсутствия недостачи, отзыв обвинений, соглашение о выплате долга, передача оставшихся маминых вещей Анне, обязательство не использовать лекала Елены Мельник и название коллекции. Отдельной строкой шли долги перед Леной и еще двумя мастерицами. Часть продаж доказать не удалось. Татьяна сказала честно: — Берем то, что можно закрепить, и оставляем право требовать остальное дальше.
Ирина долго не подписывала. Ручка лежала перед ней, как острый предмет. — Вы все думаете, я просто хотела украсть, — сказала она, не поднимая глаз. — А я хотела, чтобы это выглядело достойно. Чтобы люди заходили и не видели, как я начинала с раскладушки на рынке. Чтобы отец сказал: «Получилось».
— Достойно не получается из чужого имени, — ответила Анна.
Ирина посмотрела на нее, и на секунду в этом взгляде не было ненависти. Было усталое признание того, что спорить больше нечем. Она подписала первый лист, второй, третий. На четвертом рука дрогнула. Ее юрист тихо подсказал место для подписи. После этого Ирина откинулась на спинку стула и будто стала меньше.
Савчук передал Анне конверт с копией решения о расторжении аренды. — Площадь освободят до конца месяца. Мы не будем заключать с Кравец новые договоры. По вашей маме у нас сохранились архивные материалы. Когда будете готовы, приходите обсудить, что делать с ее коллекцией. Без спешки.
Анна молча приняла конверт. Победа не принесла ни легкости, ни радости. Осталась только страшная усталость, будто весь этот месяц она несла на руках не папку, а себя саму прежнюю — растерянную, униженную, пытавшуюся всем понравиться.
После встречи Павел ждал внизу у автомата с кофе. В руках у него был бумажный стаканчик для нее и второй, остывший, для себя. — Я сказал маме правду, — произнес он. — Она хочет извиниться. Не сейчас, когда ты разрешишь.
Анна взяла стаканчик, потому что руки мерзли. — Извинения не возвращают доверие.
— Знаю.
Они стояли рядом и молчали. Раньше она заполнила бы эту паузу мягкими словами. Теперь пауза осталась между ними, честная и тяжелая. Анна сделала глоток горького кофе, почувствовала, как ребенок шевельнулся, и вдруг внизу живота прошла резкая боль. Она ухватилась за край автомата, а Павел побледнел. — Аня?
— Не паникуй, — сказала она, хотя сама испугалась. — Вези меня к врачу. И без решений за меня…
