После этого дни потянулись вязко и неровно. Анна ездила к врачу, потом к юристу, потом лежала у Нины на диване и старалась не читать районные чаты. Бутик не открылся ни через день, ни через неделю. Сначала на двери висела печать, потом объявление о расторжении договора, потом вывеску «Вереск» сняли, оставив светлый прямоугольник пыли.
Галерея провела внутреннюю проверку. Оказалось, что Ирина не только пользовалась местом по документам, подписанным от имени умершей Елены, но и несколько месяцев продавала изделия других мастериц без нормальных актов, задерживая оплату. Часть товара поставщики забрали сами. Часть лежала на складе до решения спора. Всё двигалось медленно и неприятно: через подписи, очереди и терпение.
Лена пришла к Анне с красными глазами и тонкой папкой кассовых распечаток. — Я боялась, — сказала она. — У меня сын, съемная комната. Ирина говорила, что если я открою рот, она сделает так, что меня никуда не возьмут. Но когда она вас назвала воровкой… Я ночью не спала. У меня мама тоже шьет дома за копейки.
Анна не стала обнимать ее сразу. Внутри еще жила осторожность, почти недоверие ко всем. Но она поставила чай, нашла печенье и выслушала. Ленины распечатки совпадали с мамиными расписками: пальто продавались, деньги проходили частично мимо кассы, а в журнале Ирина помечала их как «личный товар».
Николай передал через Савчука служебную запись о конфликте. Светлана вспомнила, как Павел поздно вечером выносил из подсобки картонную коробку с надписью «Мельник». Анна прочитала это, и у нее задрожали колени. Коробка была маминой. Она помнила: раньше в ней лежали тетради с выкройками, образцы ткани и тонкая сантиметровая лента с узелком на конце.
Павел принес коробку сам на следующий вечер. Поставил в прихожей Нининой квартиры и не вошел. — Она была у меня в машине, — сказал он. — Ира сказала отвезти на склад, а я… не отвез. Не знаю почему. Наверное, стыдно стало. Там еще журнал есть, я не открывал.
Анна опустилась перед коробкой так неловко, что Павел шагнул поддержать, но она подняла руку. Внутри лежали тетради, куски подкладки, старые мамины очки и журнал продаж, где Елена записывала каждую вещь: дата, размер, ткань, кому передано. Сантиметровой ленты не было, только булавка с обрывком нитки на месте, где мама обычно ее привязывала.
— Я не прошу вернуться, — сказал Павел. — Я хочу помочь. Хотя бы сейчас.
Анна провела пальцем по маминой строке и закрыла журнал. — Тогда помогай правде. Не мне вместо правды.
Эти слова стали для него тяжелее крика. Он ушел, оставив коробку у двери, а Анна впервые за много дней не захотела броситься следом. Она сидела на полу, перебирала мамины тетради и понимала, что доказательства были не чудом найденным сокровищем, а следами труда, которые все это время пытались затоптать каблуками…
