Следующие два месяца прошли тихо и вместе с тем были полны событий, которые не нуждались в громкости. Ничего не рушилось, не требовало срочных решений, не проверяло их на прочность каждую минуту. Но каждый день складывал новое: завтрак втроём, детский смех, рабочие звонки Назара за закрытой дверью, Олеся на кухне рядом с Галиной Савельевной, вечерний чай, Мира, засыпающая то у матери, то у него на руках.
Олеся не переехала в основной дом сразу. Ей нужно было время, чтобы это не выглядело бегством из одного положения в другое. В начале зимы, когда Мире исполнилось полгода, всё произошло почти без слов. Несколько её вещей оказались в комнате основного дома. Потом ещё несколько. Детская кроватка переехала туда же. Флигель опустел до следующего лета.
Галина Савельевна сначала делала вид, что ничего особенного не замечает. Потом однажды за завтраком поставила перед Олесей тарелку и сказала:
— Давно пора.
— Что именно?
— Всё, — ответила она и ушла к плите.
Назар начал процедуру удочерения. Ростислав Петрович сразу предупредил: быстро не будет. Справки, комиссия, заявление, суд, ожидание. Минимум несколько месяцев, иногда больше. Назар выслушал, сказал «хорошо» и на следующий день начал собирать документы.
В январе Мире исполнилось семь месяцев. Она уже сидела с поддержкой, тянулась ко всему, что находилось в пределах досягаемости, и особенно любила телефон Назара. Он давал ей выключенный аппарат, и она изучала его с деловым выражением, будто проверяла новый прибор перед запуском.
— Будет управлять складами, — сказал Назар однажды вечером.
— Будет ветеринаром, — возразила Олеся.
— Это твоя мечта.
— Она моя дочь.
— И моя.
Олеся посмотрела на него и улыбнулась. Это «и моя» всё ещё было новым, удивительным, но уже не чужим. Оно входило в жизнь естественно, как свет утром.
В феврале Назар сделал предложение. Без ресторана, без заранее подготовленной речи, без вставания на колено. Мира только уснула, в камине горел огонь, Олеся сидела на диване, поджав ноги. Назар вышел из комнаты и вернулся с маленькой коробкой.
— Вот, — сказал он.
Внутри было кольцо из белого золота. Простое, тонкое, без лишней нарядности.
— Я не буду говорить долго. Ты знаешь, что я имею в виду.
Олеся смотрела на кольцо и почему-то думала не о свадьбе, а о том, что он снова угадал: ей не нужна была речь, рассчитанная на красивую сцену. Ей нужен был этот спокойный голос.
— Знаю.
— Тогда?
— Да.
Он надел кольцо. Оно подошло идеально. Как и всё, что делал Назар, это выглядело случайностью только для тех, кто плохо его знал. Он где-то, когда-то запомнил размер. Не спросил, не выдал себя, просто запомнил…
