Марта прошла в гостиную и открыла окно. Свежий вечерний воздух ворвался в комнату, смешавшись с остатками кофейного запаха. Снизу доносился уже не просто шум, а целая дворовая симфония раздражения.
Фуры перекрыли выезд, и водители почти сразу сорвались на непрерывные гудки, слившиеся в злой вой. Несколько мужчин вышли из машин и требовали убрать кузова с дороги. Грузчики тем временем выгружали вещи прямо на тротуар и в грязные лужи.
Галина Степановна стояла посреди этого хаоса, прижимая к себе большую картонную коробку. Из нее торчал куст искусственной герани. Свекровь вертела головой, командовала, возмущалась, но еще не понимала главного.
На асфальт уже вытащили части того самого дубового гарнитура. Тяжелые резные доски громоздились одна на другой, похожие на обломки старого корабля после шторма. Две тумбочки стояли опасно близко к луже, и один из грузчиков безразлично обошел их, даже не пытаясь переставить.
Из подъезда выскочил Богдан. На нем висели три баула, куртки он кое-как намотал на шею и плечи. Вид у него был жалкий, растрепанный, совсем не похожий на победителя, который десять минут назад бодро насвистывал у двери.
Галина Степановна увидела сына с вещами и выронила коробку. Искусственная герань вывалилась боком, а что-то внутри глухо звякнуло об асфальт. Свекровь схватила Богдана за рукав, закричала, тыча пальцем то на подъезд, то на окна Мартиной квартиры. Богдан отвечал так же яростно, размахивал руками, потом бросил баулы у фуры и с досады ударил ногой по колесу.
К нему тут же подошел старший грузчик, крупный мужчина в кепке. Он протянул накладную и выразительно потер большой палец об указательный. Его не интересовали ни семейные обстоятельства, ни обещания, ни внезапно закрывшиеся двери. Работа должна была быть оплачена.
Богдан похлопал себя по карманам, вывернул один, потом другой и беспомощно развел руками. Галина Степановна полезла в свою необъятную сумку, долго копалась, достала кошелек и замерла с таким лицом, будто внутри нашла не деньги, а записку от последней сбежавшей монеты.
Грузчик нахмурился и махнул ребятам. Те сразу прекратили выгрузку, захлопнули створки кузова и повернули засовы. Несколько деталей гарнитура так и остались на краю кузова, словно тоже не решили, куда им теперь деваться.
Богдан пытался что-то объяснять, но его уже почти не слушали. Соседи, чьи машины оказались заблокированы, сдвигались вокруг него и Галины Степановны плотным раздраженным кольцом. Кто-то снимал происходящее на телефон, кто-то звонил, кто-то требовал немедленно освободить проезд.
Галина Степановна опустилась прямо на нижнюю часть своего драгоценного гарнитура, стоявшую на грязном асфальте. Она обхватила голову руками и медленно раскачивалась, похожая на большую несчастную птицу.
Ее расчет на бесплатные городские метры разбился не о скандал и не о случайность, а о простую проверку в открытой базе. Богдан метался рядом, спотыкался о выпавшую из баула удочку, задевал ногой пластиковую банку с протеином и все оглядывался на окна, будто надеялся, что Марта передумает.
Но Марта не передумывала. Смотрела сверху вниз на две фуры, старую мебель, растерянную свекровь, бывшую уверенность мужа, валяющуюся теперь среди баулов и коробок. Во дворе пахло мокрым асфальтом и близкой грозой.
Она закрыла окно, отсекая гудки и крики, прошла на кухню, включила чайник и достала любимую кружку. Квартира снова становилась ее крепостью: тихой, чистой, защищенной. Завтра утром она подаст заявление на развод. А сейчас вода уже шумела, наполняя кухню ровным, мирным звуком.
Марта прислонилась к столешнице и свободно вдохнула. Жизнь возвращалась на место быстрее, чем она ожидала.
