Этот разговор, меняя только отдельные слова и степень Богдановой обиды, повторялся уже третий день. И чем настойчивее он давил, тем явственнее Марта чувствовала: в этой истории что-то не совпадает.
До недавнего времени Галина Степановна казалась ей редким исключением среди свекровей. Она не приезжала с внезапными проверками, не водила пальцем по полкам, не звонила в шесть утра с наставлениями о супе и рубашках. Поэтому, когда она предложила продать деревенский дом и перебраться к сыну с невесткой, Марта сначала даже обрадовалась. Дом у свекрови был большой, кирпичный, с огромным сырым огородом, который по весне превращался в серое болото. Содержать его одной женщине было все труднее, а деньги от продажи могли наконец закрыть родительские долги Марты.
План выглядел разумным. Галина Степановна избавляется от неподъемного хозяйства, получает городскую комнату, Богдан становится собственником половины квартиры, родители Марты наконец дышат свободнее. Марта даже присматривала шторы для второй комнаты и думала, куда поставить шкаф, чтобы всем было удобно.
Но примерно за неделю до предполагаемого переезда гладкая картина начала расползаться по швам. Сначала Галина Степановна приехала с рулеткой. Причем не позвонила, не постучала, а просто открыла дверь своим ключом. Как выяснилось, Богдан давно сделал матери дубликат и почему-то счел этот факт не заслуживающим отдельного разговора.
Марта в тот момент мыла пол в коридоре. Свекровь, пахнущая дорогой, вокзальным сквозняком и пирожками с капустой, прошла по влажному ламинату в грязных ботинках и даже не заметила темные следы за собой.
— Так, невестка, — объявила она вместо приветствия, доставая из сумки металлическую рулетку. — Я тут все прикинула. Мой дубовый гарнитур в ту маленькую спальню не станет. Стена короткая. Значит, вы с Богданчиком перейдете туда, а мне отдадите вашу комнату. У вас мебель новая, легкая, куда угодно влезет.
Марта оперлась на швабру и почувствовала, как внутри поднимается не горячий гнев, а что-то холодное и прозрачное.
— Галина Степановна, наша спальня останется нашей, — сказала она мягко, хотя голос пришлось удерживать почти физическим усилием. — А ваш гарнитур можно продать вместе с домом или поставить в ту комнату, где он поместится.
— Еще чего, — фыркнула свекровь, щелкнув рулеткой так, будто заводила бензопилу. — Я с этим гарнитуром сорок лет прожила. И вообще, мы с Богданчиком уже обсудили. Он не против. Квартира-то будет общая, значит, я тоже имею право устроиться по-человечески.
Именно тогда в Мартиной голове тихо звякнул первый тревожный колокольчик. «Будет общая» — как легко это прозвучало, словно деньги уже получены, доли оформлены, а сама Марта лишь временно задерживает естественный ход вещей. Тогда она списала все на возрастную бесцеремонность и усталость от переезда. Но теперь, когда свекровь якобы сидела на коробках в проданном доме, а Богдан все настойчивее требовал переписать долю без оплаты, тихий звон превратился в ревущую сирену…
