Я шагнул ближе и, сам удивляясь ровности своего голоса, сказал:
— Ну что, Елена, Виктор, пойдете к столу? Мясо почти готово.
Виктор сглотнул и отвел глаза. Елена открыла рот, но слова будто застряли. На ее лице мелькали попытки выбрать роль: возмущенная невинность, слезы, бегство, объяснение, обида. Ни одна не подходила. Перед соседями, передо мной и перед собственной ложью она вдруг оказалась без привычной защиты.
— Дмитрий, — наконец выдохнула она, — ты все не так понял.
Я усмехнулся, но смеха в этой усмешке не было.
— Тогда объясни. Только так, чтобы поняли все. Как получилось, что ты по пятницам уходила к подругам, а оказалась в бане у Виктора?
Виктор дернулся, будто хотел сделать шаг назад, но отступать было некуда. Лариса не удержалась:
— Виктор, у тебя теперь баня по записи? Или только для избранных?
Из толпы добавили:
— Вот это мастер. И забор починит, и чужую жену попарит.
Виктор побледнел даже сквозь банную красноту. Он посмотрел на меня и тут же отвел взгляд.
— Дмитрий, послушай… Это недоразумение. Елена просто зашла. Мы не… я бы никогда…
— Не надо, — оборвал я. — Не продолжай. Случайно можно свернуть не туда один раз. А когда человек неделями ходит в чужую баню и возвращается домой с готовой ложью, это уже не случайность. Это выбор.
Он замолчал. Елена опустила голову. Соседи тоже стали тише. Кажется, до них наконец дошло, что перед ними уже не смешная сценка и не повод для пары колких фраз, а чужая семья, которая разваливается прямо на глазах. Только остановить это было невозможно. Правда уже стояла во дворе — мокрая, красная, пристыженная, лишенная всякого приличного прикрытия.
Я повернулся к Елене.
— Это и были твои пятничные разговоры? Подруги? Вино? Время незаметно пролетело?
Она закрыла рот ладонью. В глазах стояли слезы, но я уже не мог понять, чего в них больше — раскаяния или страха перед тем, что ложь перестала работать. Передо мной промелькнули тридцать лет: дети, общая кухня, праздники, ремонты, усталые вечера, привычные заботы. Все это не исчезло, но вдруг стало шатким, будто под ним вынули опору.
— Мы живем рядом, здороваемся, помогаем друг другу, — сказал я тише. — Думаем, что знаем, кто за какой калиткой. А оказывается, за самым знакомым забором может прятаться то, что потом ломает жизнь.
Никто не ответил. Я махнул рукой соседям.
— Пойдемте. Мясо остынет. А им пусть воздух поможет прийти в себя.
Я развернулся и пошел назад. Кто-то двинулся за мной сразу, кто-то еще задержался у бани, бросая на Елену и Виктора последние взгляды. Они остались стоять у двери, растерянные, обессиленные, выставленные перед всеми такими, какими сами сделали себя. Я думал, что почувствую победу. Но внутри была только пустота. Я добился своего, а целым от этого ничего не стало…
