Остаток вечера прошел мутно, будто через грязное стекло. Соседи пытались говорить о простом: о мясе, погоде, огородах, делах. Кто-то нарочито громко смеялся, кто-то, наоборот, стал почти молчаливым. Все понимали, что стали свидетелями не просто неловкого эпизода. Чужая тайна, пока она выглядит смешной, легко собирает зрителей. Но когда за ней проступает боль, людям становится неудобно задерживать взгляд.
Елена вернулась домой позже. Я не спрашивал, где она была после того, как мы ушли от бани. Она прошла наверх и закрылась в спальне. Виктор исчез почти сразу, не сказав больше ничего. Я сидел в гостиной у камина. Огонь потрескивал, стены наполнялись теплым светом, но мне казалось, что дом промерз насквозь. Все привычное рухнуло без грохота — просто внутри щелкнуло, и прежняя жизнь отделилась от меня, как вещь, которую уже нельзя вернуть на место.
Утром разговор стал неизбежен. Елена спустилась бледная, с опухшими глазами. Она попыталась заняться завтраком, но руки слушались плохо: чашка звякнула о блюдце, ложка упала слишком громко, она вздрогнула и все равно не посмотрела на меня.
Я сел за стол.
— Елена, хватит молчать. Нам надо поговорить.
Она застыла у столешницы спиной ко мне. По плечам было видно, что этих слов она ждала и боялась.
— Дмитрий, я… — начала она, но голос сразу сорвался. — Я не знаю, что сказать.
— Скажи правду. Только без того, что я неправильно понял. Я видел достаточно. И не только я.
Елена медленно повернулась. Слезы уже катились по лицу, хотя разговор только начинался.
— Я запуталась, — прошептала она. — Сначала были просто разговоры. Потом… я сама не поняла, как все зашло так далеко.
— Запуталась? — повторил я. — В дороге к общественной бане? В том, кто твой муж? В том, где заканчивается скука и начинается предательство?
Она закрыла глаза, будто мои слова причиняли физическую боль.
— Не говори так.
— А как мне говорить? Мягче, чтобы тебе было легче слушать? Я видел, что ты меняешься. Чувствовал, что между нами становится пусто. Но вместо разговора ты выбрала его.
Она села напротив, вытирая щеки ладонями. Несколько секунд мы молчали. На кухне слышались только часы и ее неровное дыхание.
— Мне казалось, что я исчезаю, — сказала она наконец. — Каждый день одно и то же. Дом, тишина, привычные разговоры, твое молчание, мое молчание. Я хотела снова почувствовать себя живой. Я не оправдываюсь, Дмитрий. Я знаю, что виновата. Просто… я не хотела, чтобы все закончилось так.
Я слушал и видел перед собой женщину, с которой прожил почти всю взрослую жизнь, но ее голос звучал чужим. Возможно, ей правда было одиноко. Возможно, мы оба слишком долго молчали о том, что между нами высохло. Я даже на секунду поймал себя на мысли, что часть ее слов могла быть правдой, но эта правда уже не спасала от сделанного. Но между усталостью в браке и ложью есть расстояние. Она прошла его сама, шаг за шагом, каждую пятницу…
