Судебные слушания начались поздней осенью. К тому времени о давней аварии, новой экспертизе и подмене водителя знал весь город. Люди, которые годами отводили от Катерины глаза, теперь первыми здоровались, уступали дорогу и прятали виноватые взгляды.
Она не испытывала ни удовлетворения, ни жажды мести. Когда-то город наказывал её молчанием, теперь тем же молчанием пытался просить прощения. Оба жеста были запоздалыми и пустыми: ни один не возвращал Зоряну, мать или годы, прожитые в самообвинении.
Зал был небольшим, со светлыми деревянными панелями. Катерина впервые заняла место потерпевшей — не женщины, которую все считали виновной, а человека, у которого отняли правду. Рядом раскладывал материалы Руденко.
В первом ряду сидел Павел Сергеевич в старом строгом костюме. Возле него — Анна Петровна, специально приехавшая подтвердить свою запись. Она сказала Катерине, что должна завершить то, что много лет назад начала одной строкой в медицинской карте.
За ограждением стоял Олег. За месяцы расследования он сильно сдал: костюм висел свободно, лицо посерело. К Катерине он ни разу не повернул головы.
Анна Петровна отвечала чётко и без лишних эмоций. Рассказала о ночном дежурстве, состоянии двух сестёр и косом кровоподтёке на теле той, которая выжила. Когда обвинитель попросил объяснить значение направления следа, врач показала это настолько просто, что смысл поняли все присутствующие.
У водителя лента проходит от левого плеча к правому боку. У переднего пассажира — наоборот. След на теле Катерины начинался справа и вместе с другими травмами указывал, что за рулём она не находилась. Судебный эксперт подтвердил этот вывод уже сухим языком исследования.
Защитник Олега предполагал, что ремень мог перекрутиться, быть застёгнут необычно или сместиться во время удара. Фотографию он называл старой и недостаточно чёткой. Специалист последовательно разобрал каждую версию и объяснил, почему совокупность признаков не оставляет разумных сомнений в том, где сидела Катерина.
Затем вызвали её. Поднимаясь, Катерина боялась не судьи и не вопросов защитника. Труднее всего было снова произнести вслух всю зимнюю ночь, которую её тело помнило даже тогда, когда сознание молчало.
По дороге к месту для свидетелей она на мгновение увидела мать такой, какой та стала после аварии: измученной, замкнутой, неспособной приблизиться к старшей дочери. Затем в памяти возникла ямочка на щеке Зоряны. Катерина поняла, что будет говорить не только за себя. Её показания уже не могли вернуть умерших, но должны были наконец отделить смерть сестры от лжи, которой её прикрывали.
У места для свидетелей Катерина на секунду закрыла глаза, а затем начала. Она рассказала о дне рождения общего знакомого, после которого они втроём поехали домой. Олег утверждал, что выпил меньше остальных, хотя пил вместе со всеми, и настоял на том, что сядет за руль.
Зоряна устроилась сзади, потому что её часто тошнило в дороге и там можно было свернуться. Катерина села впереди справа. На запястье был отцовский подарок, и в тусклом свете панели она увидела время — без четверти один.
Они опаздывали. Олег разгонял машину, хотя дорога блестела от льда. Катерина попросила ехать медленнее, но он лишь рассмеялся и сильнее нажал на педаль.
Дальше память стала болезненно ясной: поворот, занос, короткий крик Зоряны за спиной, удар. В зале не было слышно ни кашля, ни шелеста бумаги. Катерина говорила без слёз — всё, что могла выплакать о той ночи, она выплакала раньше, ещё не зная истинной причины своей боли.
Обвинитель задал один главный вопрос:
— Вы уверены, что сидели на переднем пассажирском месте?
— Да. Моё тело хранило это знание все эти годы, но память не могла превратить его в слова. Медицинский снимок сделал это раньше меня.
С разрешения судьи Катерина положила перед собой свои часы и часы сестры. Её часы остановились во время столкновения, а у часов Зоряны под крышкой была маленькая буква «З». Сами по себе они не доказывали, кто управлял машиной, зато объясняли, почему воспоминание вернулось именно через них.
— Отец подарил нам одинаковые часы на моё восемнадцатилетие, — сказала она. — Назвал нас двумя стрелками одного циферблата. Мои остановились той ночью и годами показывали время удара. Я носила их, не понимая, о чём они пытаются напомнить.
Катерина посмотрела на светлый круг циферблата.
— Мне пришлось заново научиться читать собственное время.
После завершения прений Олег попросил разрешения сказать ещё несколько слов. Он поднялся, держась за деревянное ограждение, и заговорил мягким, почти умоляющим голосом, которым всегда умел вызывать сочувствие.
Он уверял, что не желал никому смерти, называл Зоряну светлым человеком и говорил, что любил обеих сестёр. Признал свой страх и чудовищный поступок, но просил не считать его убийцей: аварию называл случайностью, а собственную многолетнюю жизнь с тайной — наказанием, будто бы более тяжёлым, чем любой приговор.
Впервые за весь процесс Олег повернулся к Катерине.
— Прости. Я виноват перед тобой, но все эти годы действительно оставался рядом. Возможно, любил неправильно, но по-своему любил. Пожалуйста, скажи, что прощаешь.
Среди слушателей кто-то тихо всхлипнул. Олег хорошо знал, какие слова заставляют людей жалеть его; роль благородного спасителя он оттачивал годами. Катерина молчала, но он не отводил взгляда, ожидая, что она ещё раз облегчит его совесть за собственный счёт…
