На следующий день Виктор Миронович прислал короткое сообщение: «Обдумали? Готов встретиться, когда удобно». Марьяна показала экран Назару. Он прочитал, и лицо его стало жёстче.
— Он уже пишет тебе напрямую.
— Он уверен, что нашёл рычаг, — сказала она. — Либо я соглашусь, либо нет. Но ход сделан.
Они сидели у Назара на кухне. За окном был серый день, из соседнего двора доносился монотонный звук машины, срезавшей последнюю траву перед холодами. Назар держал кружку обеими руками.
— Мне нужно поговорить с ним.
— Поговоришь. Но не сейчас. Пусть сначала они сделают следующий шаг.
— Это сказала твоя мама?
— Да. И я ей верю.
Следующий шаг случился через три дня. София Павловна позвонила уже другим тоном: мягким, почти домашним.
— Марьяна, мы с Виктором Мироновичем хотим пригласить вас с мамой на ужин. Без официоза. Всё-таки будущие родственники, пора знакомиться по-настоящему.
Мать, выслушав, усмехнулась одними губами.
— Они хотят посмотреть на меня. Проверить, есть ли за нашей скромностью что-нибудь нужное.
— Пойдём?
— Конечно. Я двадцать лет вела переговоры с людьми, которые считали, что их деньги делают их умнее. Пусть оценивают.
В пятницу они приехали вдвоём. Наклейки на почтовом ящике уже не было. То ли заметили, то ли просто совпадение. Дом снова выглядел безупречно, стол снова был накрыт так красиво, что в нём не чувствовалось кухни. София Павловна встретила их у двери с большей старательностью, чем раньше. Виктор Миронович пожал Галине Остаповне руку и за долю секунды сделал вывод, который Марьяна увидела ясно: обычная женщина, джинсы, тёмный джемпер, старая машина, никакой укладки, никаких внешних признаков денег.
За ужином Ковальчуки работали аккуратно. Виктор Миронович спрашивал о медицинской сфере, о трудностях управления, о маленьких коллективах. Галина Остаповна отвечала именно так, как было нужно: «небольшой центр», «обычная работа», «больших заработков нет». Ни одной лишней детали.
София Павловна действовала тоньше. Она говорила о жизни, ценах, том, как сложно одной поднимать дочь. Казалось, ждала, что Галина Остаповна начнёт жаловаться и сама откроет нужную дверь. Но мать не жаловалась. Она отвечала спокойно, без обиды, не давая ни повода для сочувствия, ни точки для давления.
В середине ужина Виктор Миронович поднял бокал, будто готовился к тосту, но заговорил деловым голосом:
— Галина Остаповна, возможно, рано поднимать такую тему, но я человек прямой. Мы с Софией думаем о будущем молодых. Им нужна стартовая опора: жильё, стабильность, уверенность. Со своей стороны мы готовы участвовать. Хотелось бы понять, как смотрит на это ваша сторона.
Мать поставила бокал с водой.
— На что именно смотрит?
— На финансовое участие. Чтобы у Назара и Марьяны всё было с самого начала.
— Вы спрашиваете, готова ли я вложить средства в их будущую семью?
Он чуть замялся.
— В некотором смысле.
— Тогда говорите конкретнее. Я привыкла к цифрам.
За столом стало тихо. София Павловна чуть подняла брови. Виктор Миронович быстро восстановил улыбку.
— Мы думали о совместном участии в проекте, о котором я уже говорил с Марьяной. Это позволило бы закрыть общий долг, поднять новое дело и дать Назару правильную позицию.
«Общий долг». Он произнёс это так, будто долг уже принадлежал всем сидящим за столом. Марьяна увидела, как мать медленно кивнула. Этот кивок она знала с детства: Галина Остаповна всё поняла и теперь ждала только продолжения.
В этом слове было больше опасности, чем в названной сумме. Сумма могла быть большой или маленькой, обсуждаемой или неподъёмной, но она хотя бы оставалась числом. А «общий» менял природу разговора. Он незаметно переносил чужую ошибку на будущую семью, словно сама помолвка уже давала право требовать участия. Марьяна почувствовала, как под столом напряглись пальцы. Мать же внешне не изменилась. Она умела не выдавать реакцию там, где другая сторона ждёт эмоции.
— Хорошо, — сказала мать. — Я подумаю.
Виктор Миронович расслабился. Он принял это за интерес, не заметив, что верёвка уже затягивается у него в руках…
