— Я понимаю, как это выглядит, — сказал Виктор Миронович глухо. — Но ситуация сложнее. У меня есть план выхода. Нужен только первый шаг.
— На чужие средства, — сказала Марьяна.
— На партнёрские.
— Вы просите четыре миллиона, при этом являетесь ответчиком по крупному иску. Ваша новая компания фактически не ведёт деятельности. Дом, в котором вы принимаете гостей, арендован. У меня нет оснований считать это партнёрством. Зато есть основания считать попыткой переложить ваш долг на нашу семью.
В комнате стало тихо. Виктор Миронович повернулся к сыну.
— Ты знал?
— Знал о долгах давно, — ответил Назар. — А о том, что вы ищете деньги через мою невесту, узнал три недели назад. Случайно.
— Назар…
— Не надо, папа. Я понимаю, что тебе тяжело. Понимаю, что шесть лет — большой срок для человека, который потерял всё, чем гордился. Но это не даёт права делать то, что ты сделал.
Виктор Миронович молчал. Его уверенная оболочка расходилась по швам. Он снова посмотрел на Марьяну.
Молчание длилось недолго, но в нём успело многое измениться. Комната будто стала меньше. Ещё минуту назад он говорил из позиции старшего, опытного, распоряжающегося будущим. Теперь перед ним лежал лист, на котором сухими строками было написано то, что не поддавалось красивым формулировкам. Марьяна видела, как он пытается собрать прежнее лицо и не может сразу найти нужную деталь. Усталость проступила резче, обида мелькнула и исчезла, затем пришло понимание: его видят насквозь.
— Вы всё это время знали?
— Догадывалась. Проверяла. Хотела понять, как далеко вы готовы зайти.
— И как далеко?
— До предложения четырёх миллионов в обход собственного сына. Достаточно далеко.
Он опустил глаза. Не потому, что подбирал новую речь. Просто смотреть прямо стало невозможно.
Назар встал и подошёл к окну. Несколько секунд стоял спиной, потом обернулся.
— Я тоже скажу. Я ухожу из бюро, где работаю. Открываю своё дело. Маленькое, с нуля, без твоих денег и без Марьяниных. Если ты хочешь, чтобы мы с тобой когда-нибудь разговаривали нормально, начни с честности. Хотя бы перед собой.
Виктор Миронович долго смотрел на сына. Потом неожиданно кивнул. Встал, застегнул пиджак, ещё раз посмотрел на распечатку, будто она была не листом, а зеркалом. Потом повернулся к Марьяне.
— Простите, — сказал он.
Она не ответила сразу.
— Это хорошее начало.
Он ушёл. Дверь закрылась мягко, без хлопка. Леся выглянула с кухни, убедилась, что никто не падает в обморок, и снова скрылась. Назар стоял у окна. За стеклом горели огни большого города, равнодушного к тому, что в маленькой квартире только что рухнул чужой фасад.
— Как ты? — спросила Марьяна.
Он повернулся к ней.
— Было бы проще, если бы он накричал. Если бы хлопнул дверью, сказал гадость. Тогда я мог бы злиться.
— А сейчас?
— Сейчас мне его жалко. И это тяжелее.
Марьяна подошла и встала рядом. Не обнимала, не утешала словами. Просто стояла рядом — как он однажды сидел с ней молча, когда ей было нужно именно это. Назар взял её за руку.
— Я хочу познакомить тебя с мамой по-настоящему, — сказал он. — Не за столом с повесткой. Просто.
— Хорошо. Но пусть сначала она узнает о сегодняшнем от него.
Леся принесла три кружки чая.
— Всё? — спросила она.
— Нет, — ответила Марьяна. — Но почти.
Они сели за стол. Некоторое время молчали втроём. Потом Леся посмотрела на Назара.
— Вы всерьёз про своё бюро?
— Всерьёз.
— Тогда у меня есть знакомый, которому нужен архитектор для реконструкции торгового центра. Это не подарок. Тендер. Честный. Хотите, познакомлю?
Назар посмотрел на Марьяну, потом на Лесю.
— Хочу.
За окном ночь уже не казалась такой тяжёлой…
