Родителям Назара решили рассказать сразу. Он позвонил отцу в тот же вечер. Марьяна не слышала разговора, но по лицу Назара поняла: короткий, трудный, без привычной деловой шелухи. Потом он пересказал.
— Отец долго молчал. Потом сказал: «Поздравляю, сын». И всё.
— Этого мало?
— Нет. Наоборот. В этих двух словах было больше настоящего, чем во многих его речах.
София Павловна плакала. Назар рассказывал об этом растерянно, будто не помнил, когда в последний раз видел мать такой открытой. Она говорила, что не заслуживает этой новости, что была не права, что очень рада, и снова плакала. Он успокаивал её, неловко, по-сыновьи, но уже без прежней стены между ними.
На следующий день Марьяна всё равно приехала к Галине Остаповне лично. Не потому, что сказанного по телефону было мало, а потому, что важные вещи в их семье часто произносились на кухне. Мать выслушала, подошла и обняла. Молча, крепко, дольше обычного. Для неё, сдержанной в жестах, это значило больше любого поздравления.
— Ты счастлива? — спросила она, когда отстранилась.
Тот же вопрос, что и в день предложения.
— Да. Очень.
Мать кивнула, пошла ставить чайник, остановилась у плиты и сказала, не оборачиваясь:
— Твой отец не видел, какой ты стала. Это его потеря. Только его.
Марьяна ничего не ответила. Смотрела на прямую спину матери и думала, что эта женщина создала её не деньгами и не связями, а тем, что вставала каждую среду, когда хотелось упасть.
Эта мысль возвращалась к ней всё чаще. В мире, где успех любили измерять цифрами, квадратными метрами, машинами, должностями и фотографиями с мероприятий, мать была живым доказательством другой арифметики. Один не сорванный день плюс одна выученная страница, плюс один оплаченный счёт, плюс одна ночь без сна, плюс ещё одна среда, которую она пережила, — так складывалось то, что потом люди называли характером. И никакая внешняя бедность или внешнее богатство не могли подделать этот счёт.
Свадьбу назначили на март. Не потому, что надо было успеть, а потому, что обоим хотелось весны. Никаких пышных залов, зеркальных лестниц и хрустальных люстр. Небольшой ресторан, близкие люди, несколько друзей, коллеги, Леся, мать и Ковальчуки.
Последний пункт дался Назару труднее всего. Он несколько дней ходил с этим решением внутри и не произносил его. Марьяна видела. Вечером он наконец сказал:
— Я хочу, чтобы они были. Оба. Но не знаю, правильно ли это.
— Что ты чувствуешь, когда представляешь, что их нет?
Он долго думал.
— Будто чего-то не хватает.
— Значит, ответ есть.
Он позвонил родителям. Виктор Миронович согласился коротко. София Павловна — с дрогнувшим голосом.
За месяц до свадьбы случилось ещё одно важное посещение. Виктор Миронович приехал к Марьяне один, без предупреждения. Позвонил в домофон и спросил, можно ли подняться. Она впустила.
Он стоял у двери в знакомом пиджаке, но без папки, без документов, без делового напора.
— Я не за просьбой, — сказал он сразу. — Хочу сказать.
Марьяна указала на стул.
Он сел, посмотрел на руки.
— Я много думал. Вы были правы во всём. Я искал чужие деньги, потому что не мог признать: мои дела закончились. Шесть лет жил внутри того, что сам построил, и называл это реальностью.
Он поднял глаза.
— Назар ушёл с работы. Открыл бюро. Выиграл тендер. Я узнал не от него. И подумал, что не дал сыну того, что важно. Всё, что у него есть, он вырастил сам. Я считал, что помогаю. А только мешал.
Марьяна слушала. В соседней квартире что-то упало, звук коротко прошёл по стене и стих.
— Когда слушание? — спросила она.
Он удивился.
— Через три недели.
— Адвокат есть?
— Есть. Но шансов немного.
— Я знаю специалиста по реструктуризации долгов. Чудес не делает. Но умеет договариваться о рассрочке, если кредитору нужны деньги, а не разрушение. Хотите контакт?
Виктор Миронович смотрел на неё долго.
— Почему?
— Потому что вы отец Назара. И потому что признать ошибку иногда труднее, чем совершить её. Вы пришли без папки. Это что-то значит.
Она дала только телефон. Ни денег, ни гарантий, ни участия. Остальное должно было стать его выбором…
