Леся взяла трубку почти сразу.
— Ну? — спросила она. — Сначала ты.
Марьяна, не снимая пальто, прошла в квартиру и коротко пересказала всё: наклейку на почтовом ящике, кейтеринговую сервировку, жест с вином, разговор мужчин в кабинете, туманную речь о проектах. Леся слушала без перебиваний. Потом сказала:
— Совпадает.
— С чем?
— Я подняла судебный реестр. Нашла три старых дела. Два закрыты соглашениями с кредиторами, третье тоже закончилось не в их пользу, но без открытого продолжения. Общие требования там были очень крупные, десятки миллионов. Это не мелкие хвосты.
Марьяна повесила пальто на крючок и пошла на кухню.
— Старые долги?
— Основная часть — да. Но дальше интереснее. Два года назад Виктор Миронович зарегистрировал новую компанию. «Ковальчук и партнёры». Уставный капитал минимальный, сотрудников по открытым данным нет, движения почти ноль. То есть на бумаге она есть, а жизни в ней нет.
Чайник начал шуметь. Марьяна смотрела на него так, будто в закипающей воде можно было увидеть ответ.
— А дом?
— Проверила через объявления. Сдаётся помесячно и на короткие сроки. Цена такая, что человек без стабильного крупного дохода долго не протянет.
— Откуда деньги?
— Либо есть скрытый источник, которого я не вижу, либо они живут в долг. Либо ждут, что кто-то принесёт им деньги со стороны.
Марьяна молчала. Леся тоже немного помолчала, потом добавила:
— И ещё. Я нашла старый скриншот в закрытом обсуждении. Подтвердить полностью не могу, но фамилия там всплывает, и фраза очень неприятная: что сыну нужна девушка из обеспеченной семьи.
Марьяна взяла чашку обеими руками.
— Ты думаешь, Назар в этом участвует?
— Я думаю, что пока мы этого не знаем, — жёстко сказала Леся. — Не смешивай отца и сына раньше времени.
Она была права. Ночью Марьяна долго лежала без сна. Перед глазами стоял Назар за столом: его молчание, взгляд, рука под скатертью. За четыре месяца он ни разу не спросил её о деньгах. Ни о зарплате, ни о квартире, ни о накоплениях, ни о том, есть ли у матери имущество. Обычно корысть рано или поздно просачивается в разговор: шуткой, намёком, «случайным» вопросом. У Назара не просачивалась. Это могло означать хорошее воспитание. А могло — что он правда не знал.
Но именно неизвестность была тяжелее любого прямого обвинения. Если бы она увидела в нём жадность, всё стало бы проще: больно, но понятно. Можно было бы закрыть дверь, пережить очередное разочарование и вернуться к прежней осторожности. А Назар не укладывался в эту схему. Его доброта не выглядела спектаклем, его неловкость не была рассчитанной, и от этого подозрения становились почти предательством. Марьяна злилась на себя за недоверие и одновременно понимала, что иначе уже не умеет.
Утром позвонила мать.
— Как всё прошло?
Марьяна рассказала. Галина Остаповна слушала своим фирменным молчанием, в котором мысли работали быстрее слов.
— Ничего не меняй, — сказала она наконец. — Оставайся Марьяной из маркетинга. Смотри, что они будут делать дальше.
— А если Назар не при чём?
Пауза длилась чуть дольше.
— Тогда он сам найдёт способ сказать тебе правду. А если не найдёт — это тоже будет ответ.
Следующие две недели прошли почти спокойно. Марьяна и Назар виделись часто: ужинали у неё или у него, гуляли, спорили о фильмах, смеялись над его историями о заказчиках, которые просили «необычно, но чтобы как у всех». Однажды он пришёл хмурый и усталый, сел на диван и долго смотрел в одну точку. Она не стала вытягивать объяснения. Поставила рядом кофе, включила тихий фильм без смысла. Через полчаса он сказал:
— Спасибо. Мне просто нужно было посидеть рядом и не говорить.
В такие минуты Марьяна понимала, что любит его уже не за книгу, с которой он сидел в очереди, и не за скромное кольцо, а за эту способность быть рядом без лишних слов. И именно поэтому думать о его родителях становилось всё больнее…
