В этот момент телефон Софии снова зазвонил. На экране высветилось имя Данила. Мирон кивнул, и она включила громкую связь.
— София, слава богу, ты ответила, — голос Данила был сиплым, будто он долго кричал. — Я говорил с ней.
— Что случилось?
— Я заставил ее смотреть мне в глаза. Спросил про ту ночь. Она… она не стала отрицать.
София побледнела.
— Что она сказала?
— Что сделала это ради меня. Ради семьи. Чтобы я не совершил ошибку, которую потом не исправишь. София, я ничего не знал. Клянусь, не знал.
Мирон и София переглянулись.
— Я еду к вам, — продолжил Данило. — Сейчас. Мне все равно, что скажет отец. Мне нужно увидеть тебя.
София закрыла глаза.
— Приезжай. Но мне тоже нужно сказать тебе правду. Не по телефону.
— Про Остапа? — вдруг спросил Данило.
В комнате стало слышно, как в печи треснул уголек.
— Ты знаешь?
— Узнал час назад. Слышал, как мать кричала на отца в кабинете. Она знала про Остапа. И про ребенка. Я все равно еду. Жди.
Связь оборвалась. Мирон вышел на крыльцо и сел на старую ступеньку. Небо над лесом было чистым, почти нежным, и от этого тревога казалась еще тяжелее. Через несколько часов в этой истории должно было что-то окончательно треснуть.
Утро встретило их странной неподвижностью. Когда Мирон вышел в шесть, у ворот стоял знакомый джип. Данило спал за рулем, лобом к стеклу; изнутри на стекле выступил туман. Он приехал ночью и не решился войти.
Мирон постучал по стеклу. Данило вздрогнул, поднял голову. Лицо серое, осунувшееся, взгляд пустой.
— Заходи.
В доме пахло свежим чаем. София уже сидела в общей комнате. Когда Данило вошел, они долго смотрели друг на друга. Двое молодых людей, чья жизнь за несколько дней превратилась в обломки, стояли в чужом деревянном доме и не знали, с какой правды начинать.
София первой шагнула к нему и обняла. Крепко, почти отчаянно. Данило сперва застыл, руки висели вдоль тела. Потом будто сломался, выдохнул судорожно и прижал ее к себе, уткнувшись лицом в ее плечо. Мирон тихо ушел на кухню.
Через полчаса они сидели за столом. Перед каждым стояла кружка, к которой никто не прикасался. Солнце поднималось над верхушками деревьев, в его лучах кружилась пыль.
София рассказала все: про Остапа, болезнь, беременность, единственное письмо, отправленное уже после предложения Данила. Она говорила честно, не пытаясь выглядеть правой. Данило слушал молча. Лицо его было закрытым, только желваки иногда вздрагивали.
— Почему ты не сказала до конца? — спросил он наконец. — Я знал, что Остап был. Знал про болезнь. Но не знал, что он жив и что ты ему писала.
— Я написала один раз. Спросила, имею ли право выйти за тебя. Он ответил, что да. Что хочет, чтобы я была счастлива. Если выздоровеет — найдет меня и попросит прощения, но ждать его я не должна.
— Он знает про ребенка?
— Да.
— И что сказал?
— Что ребенок должен расти там, где ему будет спокойно. Что сейчас он сам не может быть отцом.
Данило опустил голову. Молчание затянулось.
— Я не злюсь, — сказал он наконец.
София вскинула глаза.
— Тебе больно.
— Больно. Но это другое.
Мирон кашлянул, возвращая их к главному.
— София слышала от Марьяны слова: «Я уже однажды так делала». Вспомни, Данило. Была раньше женщина, которая мешала твоей матери?
Данило хотел ответить сразу, но замер. Лицо его медленно изменилось.
— Три года назад была Марта Савенко, — произнес он тихо. — Мы встречались недолго, но уже серьезно. Потом она исчезла. Мать сказала, Марта ей позвонила, плакала, призналась, что нашла другого и уезжает далеко. Я пытался дозвониться — номер был заблокирован. Больше я ее не видел.
Мирон сразу набрал Андрея.
— Проверь Марту Савенко. На момент исчезновения двадцать два. Из соседнего городка.
Ждали десять минут. Мирон стоял у окна. София сидела, сложив руки на коленях. Данило ходил от двери к столу и обратно. Когда телефон завибрировал, все трое вздрогнули.
— Мирон, — сказал Андрей тихо. — Савенко Марта Павловна три года числится пропавшей без вести. Заявление подавала мать. Следов отъезда нет: ни билетов, ни регистраций, ничего. Карта опустела в день исчезновения, дальше тишина. Дело глухое.
Данило резко вышел на улицу. София посмотрела ему вслед.
— Он правда не знал?
— Не знал, — сказал Мирон. — Его берегли. Или берегли себя от его вопросов.
Они вышли следом. Данило стоял у мотоцикла, сжав голову руками.
— Что теперь делать? — спросил он глухо.
— Ждать, — ответил Мирон.
— Чего?
— Первого движения. Мы зацепили то, чего Марьяна боится сильнее всего…
