Около двух часов дня позвонил Гордей Паламарчук. Мирон посмотрел на экран и не сразу ответил.
— Нам надо поговорить, — сказал Гордей без привычной грубости. Голос был усталым, глухим. — Лично. Без юристов.
— Говори.
— Не по телефону. Приезжай ко мне. Сейчас.
Он отключился, не дожидаясь согласия.
София схватила Мирона за рукав.
— Не надо. Это может быть ловушка.
— Гордей не Марьяна, — сказал Мирон. — Опасный, да. Но иначе. Он привык давить деньгами и связями, а не пачкать руки. Сейчас он, похоже, сам не понимает, с кем жил столько лет.
Он оставил Софию и Данила в доме. Они сидели в разных углах, каждый в своей тишине, но эта тишина уже не была враждебной. Она стала общей, тяжелой.
Кабинет в усадьбе пах дорогим табаком и коньяком. Гордей сидел в массивном кресле перед пустым бокалом. Без пиджака, с расстегнутой верхней пуговицей, он выглядел не хозяином округи, а просто большим уставшим человеком.
— Марьяны нет, — сказал он вместо приветствия. — Уехала ночью. Собрала вещи и исчезла. Куда — не знаю.
Мирон молчал.
— Про Софию в лесу я не знал. Клянусь. Узнал, когда Данило ворвался ко мне и начал кричать про ту ночь. Я думал, молодежь с ума сходит, свадьба сорвалась, истерика. А когда он спросил, где была Марьяна между часом и двумя, понял: дело грязное.
— А про Марту?
Гордей резко поднял голову. На мгновение взгляд снова стал прежним, тяжелым.
— Откуда ты про нее?
— Марьяна проговорилась. София слышала: «Я уже однажды так делала».
Гордей медленно поднялся и подошел к окну. За стеклом лежал ухоженный сад, ровные дорожки, пустые беседки — все, что годами изображало благополучие.
— Я думал, Марта ушла сама, — сказал он. — Хотел думать. Марьяна сказала, что дала ей денег, чтобы та исчезла из жизни Данила. Я не проверял. Не хотел знать.
Последние слова прозвучали почти шепотом.
— Теперь уже не знаю, сколько всего не хотел знать.
Мирон смотрел на его спину и впервые видел не хозяина, а человека, на которого обрушился собственный дом.
— У меня личный вопрос, Гордей.
— Спрашивай.
— Марьяна была беременна, когда ты ее привез?
Гордей повернулся. Долго смотрел на Мирона. Потом усмехнулся без радости.
— Я тебя двадцать пять лет терпеть не мог. Знаешь почему?
— Догадываюсь.
— Она два года не могла тебя забыть. Жила со мной, рожала мне сына, а вспоминала тебя. Я видел. И ненавидел, хотя ты даже рядом не стоял.
Он налил коньяка, но не выпил.
— Данило мой сын. По крови. Без вариантов.
Мирон застыл.
— Откуда знаешь?
— Генетические анализы. Когда Остап заболел, проверяли совместимость по семье. Всех. Марьяна тогда едва не поседела — видимо, боялась не болезни, а прошлого. Но результат был ясный. Данило мой.
— Остап?
— Лечится в большом медицинском центре. Деньги мои. Марьяна каждый месяц переводила ему сверху. Зачем — не знаю. Может, совесть. Поздняя, бесполезная, но совесть.
Внутри Мирона что-то опустилось на дно. Не рухнуло — именно опустилось, тяжело и окончательно. Надежда, которую он даже не успел признать надеждой, оказалась ошибкой…
