— Спасибо, — сказал Мирон.
— За что?
— За правду.
Гордей хмыкнул.
— Первое доброе слово от тебя за четверть века, смотритель. И, наверное, последнее.
Мирон вышел из усадьбы. После кабинета воздух казался острым, чистым. Обратно он ехал медленно. В голове больше не было прежнего шума. Было пусто, но эта пустота уже не рвала грудь. Она просто существовала.
На следующее утро, когда туман еще не поднялся от земли, Марьяна пришла к сторожке пешком. Без машины, без охраны, без украшений. Просто женщина в темном плаще, идущая по лесной тропе. Мирон увидел ее из окна и вышел на крыльцо.
Они стояли по разные стороны калитки. Между ними молчали двадцать пять лет — густые, как глубокая вода. Марьяна постарела: у глаз легли морщины, лицо стало строже. Но взгляд остался прежним: умным, тяжелым, опасно спокойным.
— Можно войти?
Мирон молчал несколько секунд, затем отступил от двери.
Марьяна вошла и сразу увидела Софию. Посмотрела на нее без прежней ненависти; это ровное спокойствие было страшнее крика.
— Я пришла не оправдываться, — сказала она, садясь за стол. — Я пришла закончить это.
София стояла у печи, не отводя взгляда. Мирон остался у окна. Марьяна положила руки на стол аккуратно, как на приеме у врача или у чиновника, и заговорила ровно:
— Про беременность я узнала за десять дней до свадьбы. Случайно. Ты оставила сумку в прихожей, из нее выпал рецепт на витамины. Сроки я считать умею. Данило был с тобой слишком мало, чтобы ребенок оказался его.
София вздрогнула, но промолчала.
— Я не собиралась тебя убивать.
— Вы оставили меня связанной у воды, — тихо сказала София.
У Марьяны дрогнули губы, но не от стыда. Скорее от раздражения, будто ей приходилось объяснять очевидное.
— Я хотела, чтобы ты испугалась. Чтобы поняла: тебе нет места в нашей семье. Я бы дала деньги. Много. Хватило бы тебе и ребенку.
— А если бы я не уехала?
Марьяна посмотрела на нее почти без выражения. В этом взгляде не было раскаяния — только холодная уверенность человека, привыкшего считать чужую волю препятствием.
— Тогда я бы тебя сломала. Это не то же самое, что убить.
В комнате стало холоднее, хотя печь горела. За стеной ветер гудел в трубе.
— А Марта Савенко? — спросил Мирон. — Ее вы тоже не убивали?
Марьяна повернула к нему лицо.
— Марта уехала сама. Я поговорила с ней так, как собиралась поговорить с Софией. Дала крупную сумму. Она была из бедной семьи, с долгами, без опоры. Взяла деньги и исчезла.
— Где она сейчас?
— Не знаю. И это правда. Для меня она перестала существовать в тот день, когда уехала.
— Почему тогда дело о пропавшей?
— Может, поехала не туда. Может, сама решила оборвать прошлое. Может, потом с ней случилось что-то еще. Я не сторож ее жизни. Я дала выбор, она его взяла.
Мирон смотрел на нее и понимал: она говорит правду. Не всю, возможно, но ту, в которую сама верит. Марьяна умела одним движением отрезать людей от своей дороги. Что происходило с ними после разреза, ее уже не касалось.
В дверях появился Данило. Он стоял бледный, неподвижный. По лицу было ясно: он слышал достаточно…
